Дети спали, на часах было половина первого ночи, я сидела за кухонным столом и пила травяной чай, ожидая Костю, и уже по шуму в коридоре понимая, что он не трезв.
– Не спишь? – прошел в кухню, по пути расстегивая рубашку.
– Кушать будешь?
– Буду, – взгляд едва ли не с вызовом глаза в глаза, он отбросил рубашку на мини диван в углу комнаты, будто специально демонстрируя отметины чужих ногтей на своих плечах. Разогрела ужин, ставя перед ним тарелку, – ничего не хочешь мне сказать? – он не притронулся к еде, впиваясь в меня злым, раздраженным взглядом. Сполоснула в раковине свою кружку и повернулась к нему.
– Эта женщина, ты ее любишь?
– И что если да?
– Тогда не тяни Кость, не тяни. Я не держу, я и слова не скажу, – в моих словах лишь понимание и тепло, то на которое я еще была способна, но он с каждым моим словом лишь больше мрачнел, и сжимая зубы, смотрел мне в глаза, – иди к ней, люби ее, не теряй времени, его порой не хватает, его так мало отмеряно,– он резко поднялся, так что стул завалился на бок и подошел ближе, и сжав мои плечи, неожиданно с силой встряхнул.
– Я тебя с*ку люблю, – процедил сквозь зубы, – ненавижу и люблю тварь, нах*й мне какая-то баба, если я тебя люблю? Всегда любил, и любить до смерти буду. Слышишь меня? – я лишь прикрыла на секунду глаза, от боли которую причиняли его пальцы, впившиеся в мои плечи и его слова. – Сидел тогда в машине возле подъезда смотрел на ваши тачки, припаркованные на стоянке рядом, знал, что вы там в той квартире. Я ведь же даже номер ее узнал, но сидел бл*ть, ждал, пока натр*хаетесь, курил, ждал и любил, даже тогда я тебя любил, вопреки разуму, вопреки всему с*ка любил! Ты домой приходила, глаза отводила, ты жила им, ты пахла им, ты ложилась со мной, а думала о нем, а я с*ка продолжал любить. А ты мне про шл*ху какую-то говоришь! Да я ее тр*хал тебя представляя под собой, тр*хал, думал легче станет, хотел отомстить, ревность вызвать, что бы тебя так же сжирало изнутри как меня, а тебе плевать и на меня, и на мою любовь. Люблю, любил и буду любить тебя, – встряхнул так, что у меня клацнули зубы, – одну тебя и ничего я сделать не могу, – обхватил мое лицо ладонями, ловя мой взгляд своим болезненным от боли и злости. – В глаза твои пустые смотрю, а все равно люблю. Как умею, так и люблю. Ты моя жена, ты моя Жень, моя поняла. Мне никто не нужен кроме тебя, – он обрушился на меня поцелуями, впиваясь в губы, шею, плечи, рванул полы халата, опускаясь на грудь, – я принимала и его боль, и эту раздачу, коснулась пальцами его волос, когда его губы целовали мой живот, а он замер. Уткнулся носом в нежную кожу и замер, а после не смотря на меня поднялся и пошатываясь вышел из кухни. Я вздрогнула, от того как хлопнула входная дверь, но не могла пошевелиться. Слезы медленно стекали по щекам, нет, не за себя, за него. Вытерла их ладонями, запахнув полы халата и прихватив теплую куртку, вышла на крыльцо. Он сидел на ступеньках, положив локти на колени и курил, набросила на его плечи куртку, спасая от ночного осеннего холода, опускаясь рядом с ним и робко, боясь, что не примет больше ни меня, ни мою жалость коснулась его руки, переплетая пальцы, опуская свою голову на его плечо. Обнял, крепко прижимая к себе, целуя в волосы.
– Прости меня за эту грязь, я… – не дала договорить, прижимая пальцы к его губам, обрывая на полуслове.
– Мне не за что тебя прощать, это давно надо было сказать. Так легче Кость, когда говоришь. Не молчи больше. Он на мгновение закрыл глаза, сжимая веки и отведя мою руку в сторону, глубоко затянулся сигаретой.
Мама была права, любовь бывает разная, порой она взрывает душу и разум, сносит голову и кипятит кровь. У такой любви лишь две крайности: либо нечеловеческое счастье, либо нечеловеческая боль. А есть другая любовь, тихая, спокойная, где больше уважения, терпения и терпимости к друг другу, чем оголтелой страсти, она похожа на любовь близких родственников, на привычку, но она есть, стоит только присмотреться.
Вместо эпилога
Спустя много лет – Нет, Катюш, проедь чуть дальше, вот тут. Да, – машина притормозила на грунтовой кладбищенской дороге. – Подожди мам, я сейчас помогу, – дочь заглушила двигатель и помогла мне выбраться из автомобиля, ноги уже плохо слушались, восемьдесят семь лет как-никак. Сжав в руке купленные цветы, осторожно ступая, направилась к знакомой оградке, тут все, как всегда, аккуратно и убрано. Ира с Андреем и девочками, следили за порядком, сколько бы я не приезжала, всегда было чисто. Ира сошлась с Андреем, спустя пару лет после гибели Егора, он и воспитывал девочек, своих племянниц и своего еще родить успели. Я не интересовалась специально, как сложилась их жизнь, но людская молва порой доносила, – дочь остановилась у могилы, всматриваясь в фото Егора, которое я заботливо протерла носовым платком. Я давно ей все рассказала, после смерти Кости, у нее уже были свои дети и она готовилась сама впервые стать бабушкой Она не перестала воспринимать Костю как отца, он воспитал ее, он был с ней с рождения, и он никогда не обидел ее и не обделил ни чем, никогда ни чем не показал, что она не родная ему, ни словом, ни взглядом, всегда наравне с Мишкой, и Семой воспринимал ее как свою. И я всю жизнь была ему за это благодарна. – Вот рядом видишь место, – кивнула на огороженный колышками кусок земли, – вот тут меня похоронишь. – Мам, ты опять начинаешь. Какой похоронишь? Тебе еще жить и жить, скоро правнучка родится еще одна родиться. Ну, ты чего? – Я давно это место выкупила, много лет назад. Пожить с ним не дали, дайте хоть после смерти рядом полежать, – положила цветы на могильную плиту, – все пошли к Косте еще заглянем, да домой меня отвезешь, тяжело мне сегодня, сердце давит. – Я говорила, дома сегодня надо было остаться, потом бы съездили. – Мне тебе место показать надо было, – поднялась, опираясь на протянутую руку дочери. – Ты прости меня дочь. За все прости, – произнесла, когда она остановила машину у моего дома. – Мам, ну ты чего? За что? – За все, мало ли может обижена на меня за что, – поцеловала дочь и промокнув заслезившиеся глаза платком, открыла дверь машины. Катюшка помогла мне справиться со ступеньками и войти в дом. – Мам, Мишка вечером заедет. – Хорошо. – Может ко мне все-таки переберешься? Тяжело же уже одной. – Все хорошо, не переживай. Поезжай уже. Я отдыхать лягу, – Катя обняла меня и напомнив, чтобы я не убирала далеко телефон от себя, вышла из дома. Евгения Маратовна Баталова умерла в тот же день во сне, прижимая к груди потрепанную фотографию с изображением любимого мужчины. Ей было 87 лет.