— Что тут?
— Воды бы напиться, — пробормотал Смирнов.
— В углу вон, — подала голос из темноты женщина.
Она лежала у дверей на нарах, и Смирнов шагнул на голос. Приблизился вплотную. Женщина приподнялась, села, косматая, неестественно распухшая в зыбкой полутьме.
— Расшибиться можно, — сказал он хрипло.
— Сюды садись. Подам сейчас, напою.
Босая, простоволосая, прошла она в угол, где стояла кадка. Смирнов тяжело опустился на нары, прикрытые дерюгой, туда, где только что лежала женщина, и, ощущая ладонью тепло нагретого телом места, сидел нахохлясь, мучительно и трудно вспоминая то, о чем думал перед сном, когда все ловчился на полу, ворочался и никак не мог умоститься поудобнее.
Вернулась Катерина. Смирнов принял из ее рук ковшик и стал жадно пить большими глотками. Потом, напившись, отдал ковшик обратно.
— Ну вот и слава богу. Таки-то дела, значит, Катя-Катерина, купеческая дочь.
— Что-о?
— Это так, к слову. Песня такая старинная. Поется там, мол, где ты прогуляла, Катя, цельну ночь? И далее: «Вставай, вставай, Катя, будет тебе спать, пришли пароходы — Катю замуж брать». Вот как поется.
— Ну я-то свое давно уже отгуляла, никто больше не придет замуж брать. Только и осталось что песенки слушать. Без песен-то… без наших, тоже каково? Будто душу изнутри вынули. Я любила петь, ох и любила же. А теперь, видать, навеки отпела. — Она вздохнула, потом спросила: — Рана-то как, не болит, не досаждает?
— Да нет, не шибко, терпимо. Рана — это чихни, у меня другое. — Он едва слышно засмеялся. — Я бы тебя, Катя, хоть сейчас замуж взял. Шибко ты меня тревожишь, аж невмоготу, терпежа нет.
— Ну вот, опять ты за свое, — недовольно сказала женщина.
— Что поделаешь: у кого что болит… У меня вот тут, внутрях болит. — Он прихлопнул себя здоровой рукой в грудь. — И все прибывает и прибывает там, до краев уж, иной раз и самому страшно: да сколько же может вместиться сюда? Но молчу, зачем других этим тревожить? Вот шутками-прибаутками и отвожу душу. Только все равно ноет, куда там, спасу нет.
Придерживая за локоть раненую руку, Смирнов осторожно раскачивал ее, словно баюкал. Катерина притронулась к нему.
— Может, все-таки снова перевязать?
— Не стоит бередить. Уж как-нибудь доплетусь до места. Ишь, ведь вот фрицы поганые — царапнули пулькой. Ну да я в долгу у них не останусь: каждый получит на закуску ровно девять грамм, а то и почище чем шарахну. А это — чихня, переживу… заживет до свадьбы, так ведь?
— Разве не женат еще?
— Куда там — две девки, одна за другой, погодки.
— Что так оплошал? По виду мужик справный, здоровый, а девки…
Смирнову почудилось, что женщина покачивает головой и усмехается в темноте. Он тоже усмехнулся.
— То жинка виновата. Она у меня манюхонькая, не такая ядреная, как ты. Вот с тобой бы у нас наверняка парни были.
— Вряд ли, — сухо сказала Катерина.
— Можно спробовать.
— Одна спробовала — семерых родила… А у меня нема… мертвый родился, чуть кровью вся не сошла. Так и не было боле хлопчиков.
— Ну, еще нарожаешь, — начал было Смирнов и вдруг встрепенулся. — Постой, как же, а эта вот пацанка?
— То соседская, сироткой осталась. Все они сироты, подобрыши, и все мои теперь, сразу тройня. Куда же их теперь от себя, со мной будут.
— А я-то думал: твоя… Мужик где — воюет?
— Как забрали в самом начале, так ни привета, ни ответа. Где он, что с ним, ничего не знаю. Может быть, вот так же, горемычный, мыкается. А может, и в живых давно нет.
Смирнов тряхнул головой, поддакнул:
— Да-а, сегодня так: не знаешь, доживешь ли до завтра. Я уж стараюсь не думать об этом. И так забот полон рот.
— Сейчас забот у каждого хватает, — со вздохом согласилась Катерина. — Только все свои заботы мелкими кажутся. Никаких манаток, ничего не жаль, лишь бы зверье это вытурить отсюда. А добро, пущай оно все прахом пропадет — снова наживем, если живы будем. У всех сейчас душа не на месте, почитай, ни одного человека нема, кто бы с легкой душой жил.
— Ну нет, — возразил Смирнов, — встречаются еще шкурники, шуруют, где бы хапнуть побольше, о своем барахле пекутся, на живых им начхать. Стрелил я одного такого…
— Ну?
— Ну да все это прошло, быльем поросло, не о них сегодня речь, не хочется и вспоминать. Нет, нет, нисколько не жалею, что стрелил гада того, хоть он и наш, русский, интендантский майор… пистолетом мне угрожал…
Смирнов не любил отягощать себя неприятными воспоминаниями. До сих пор считал, что поступил правильно, когда применил оружие не по тому адресу, по какому следовало бы его применять. Теперь же, припоминая тот давний случай, он, к своему удивлению, не ощутил привычной уверенности в себе, уловил какую-то фальшь и, может быть, впервые усомнился чуточку в правильности тогдашнего поступка.