Один из сидевших за столом людей лениво кивнул сидящему справа от него. Тот схватил мешочек, развязал и сыпанул на столешницу горсть полновесных золотых империалов. Довольно цокнул языком и сгреб монеты обратно в мешок. Даже на первый взгляд тут была сумма, вполне достаточная для покупки небольшого домика в одном из самых благоустроенных районов Лютограда.
— Хватит?
Принёсший золото человек, здесь, в хорошо известном в определённых кругах притоне на окраине города, чувствовал себя очень уверенно. В его движениях не было ни капли нервозности или суеты. И пропустили его сюда, на второй этаж, так же без проблем. Как своего.
— Вполне. Зейст был, конечно, отличным парнем и первоклассным специалистом. Но незаменимых не бывает, — спокойно ответил сидящий по центру человек. — Но и золото лишним не бывает.
— Видать, не настолько чешуйчатый и был хорош, раз позволил себя зарезать обычному человеку, — недовольно буркнул один из трёх расположившихся за столом человек. — Я всегда говорил, что мы чересчур много платим за его услуги.
Главенствующий над этим криминальным сборищем человек невозмутимо бросил:
— Заткнись, Кнут. Зейста пришил далеко не простой человек. И, подозреваю, не совсем обычный Часовой. Правда, я и сам думаю, что в дальнейшем расценки на наши услуги следует поднять. Как выходит, опасность явно больше обычной… Гашек вон тоже допрыгался. Не думаю я, что он так просто сгинул, как в народе болтают.
Он с недвусмысленным намёком посмотрел на вошедшего в комнату закутанного в просторный чёрный плащ с капюшоном на голове человека. Тот, усмехнувшись, сказал.
— Насчёт денег, если в дальнейшем ещё понадобится ваша помощь, можете не волноваться. Мой наниматель всегда щедр к своим людям. Но пока никаких лишних действий. Что-то мне подсказывает, что в самое ближайшее время проблема по имени Алексей Бестужев будет успешна решена. И без вашего участия.
— Мы то и всполошились лишь тогда, когда однажды поутру вокруг стен следы чудные обнаружили, — словоохотливо делился с нами подробностями происходящей близ Латки чертовщины отважившийся остаться с нами на ночное дежурство один из жителей деревни, крепкий малый по имени Фома. — Обычно мы так факелы никогда не жгли. Да, выставляли несколько человек на ночь, на всякий то случай, кому жребий выпадал. Да и всех делов…
— И что же, ваши дозорные самое первое появления нежданных гостей и прозевали? — недовольно прищурился Корнедуб. — Я был о Севе лучшего мнения, раз он такую сонную стражу выставлял на стены.
Фома несколько обескураженно засопел и горячо зашептал:
— Забижаете, Ваше Благородие. Тока вот злыдни эти поначалу скрывались оченно хорошо, да и двигались, видать, тишком, и по одиночке. Вот и прозевали их. Это сейчас вон ночи какие ясные пошли! А када первый раз неладное заметили, так темень стояла хоть глаз выколи.
Мы лежали на тёплых косматых шкурах, постеленных на опоясывающих стену подмостях, на самом верху, прячась за заостренными кончиками бревенчатого частокола. По три человека с каждой стороны надежно запертых ворот. Потихоньку трепались о том, о сем, и не забывали поглядывать в сторону темнеющего вдали леса. Я, правда, сказал сержанту, что в случае чего предупрежу. Там, где наши глаза подведут, мой Родовой зверь тут же даст знать о пробудившейся опасности. Но Корнедуб не преминул вслух заявить, что если кто из бойцов прозевает первых приближающихся к деревне чудищ, с того он потом лично три шкуры сдерёт.
— А что за следы? — решил уточнить я. — Может, зверь просто какой повадился к деревне таскаться из лесу?
Фома вздохнул и так же тихо сказал:
— Зверей мы всех наперечёт знаем. В лесу много кто обитает. Лес прокорм дает. Ему и уважение за это. Нет, мил человек, не звериные то следы. Не медведь и не волк. Не рысь и не барс. Да и, чего говорить, редко когда животные из лесу выходят к людям. Лишь в самые голодные и снежные зимы волчьи стаи промышляют. Ну да с ними бороться мы давно навострились. Как ни крути, а самый страшный зверь все одно человек сказывается…
Корнедуб фыркнул и подмигнул мне.
— Ишь ты, прям философ доморощенный выискался.
— Вот вы зря так ругаетесь, Ваше Благородие…
— Да какое я тебе благородие, балда! — приглушённо возмутился Корнедуб, приподнимаясь на локте и выглядывая меж заострённых бревенчатых оголовий. — Никого. Тихая ночь, хорошая.
Что тихая, то верно. Даже деревенские псы, словно что-то почуяв, забились в теплые конуры и носа не высовывали. Лишь изредка из деревни доносилось мычание закрытой в хлевах скотины. Иной раз над головой пролетали ночные мотыльки, да чуть повыше хлопали суетливыми крылышками охотящиеся за этими самыми мотыльками летучие мыши. Слышно было каждый шорох, каждый скрип и даже разносившееся в темноте стрекотание цикад. Но это все обычные, привычные каждому уху ночные звуки. Как правильно заметил сержант, в остальном было тихо и спокойно. Ничего необычного.