Мимо меня пролетел ещё один язык и зацепил неосторожно высунувшегося Фому. Усеянное крошечными присосками шершавое липкое жало со смачным чавканьем влепилось ему прямо в лоб, присосавшись точно пиявка, и отчаянно заголосивший селянин едва не свалился через оголовье частокола вниз. Ему повезло, что рядом оказался я. Одним быстрым движением отрубив кусок языка, я, не церемонясь, столкнул дурня с подмостей на землю, где он и упал на тюк сена. А сам, в мгновение ока перехватил рукой в перчатке впустую хлопнувший по воздуху окровавленный отросток и как следует дёрнул на себя. Внизу изумлённо квакнул пойманный мною жабоморд. Я же сноровисто намотал его язык на заострённый столб и пришпилил к дереву точным ударом кинжала.
С другой стороны ворот громыхнуло еще два выстрела и, судя по визгливым, полным боли квакающим голосом чудовищных созданий, Часовые снова попали в цель. Монстров становилось все меньше, но отступать они не собирались. Наоборот, за воротами раздался такой горловой трубный рев, словно заработала сирена противовоздушной обороны! Собаки, коровы, и свиньи поддержали этот рев дружной многоголосицей, превращая нависшую над деревней ночь в суматошную вакханалию.
— Никак подмогу вызывает, сукин сын! — догадался сержант, пригибаясь и отмахиваясь мечом от очередного выпада длинного липкого языка. — Вот паскуды!
Решив, что пора переходить к более превентивным методам воздействия, я с мечом на перевес ловко перемахнул через заострённый верх частокола и с высоты четырех метров сиганул вниз, приземлившись подкованными сапогами прямо на хребет опрометчиво близко подкатившейся к стене образины. Подо мной что-то с хрустом лопнуло, чавкнуло, квакнуло, я скатился с расплющенного врага, выпрямляясь и нанося быстрые рубящие удары огромным черным мечом.
Наверху во всё горло заорал сержант. А я уже уложил ещё двух чудовищ, одного развалив наискось справа налево, а второму снеся огромную башку, которая, взлетев в воздух, с изумлённо выпученными глазищами и трепыхающимся по ветру выпущенным из пасти языком, ударилась в бревенчатые стены.
Мне в спину влетело что-то упругое и настойчивое, бессильно зацепив за звенья кольчуги, ещё один язычище обжёг щеку, когда я еле успел отдернуть голову. А огромный вожак, снова издав чудовищный трубный рев, распахнув ужасную, полную кинжальных зубов-игл, пасть, прыгнул на меня и умудрился сбить с ног. Я кубарем покатился по земле, не выпуская меч из рук. Такое ощущение, что в меня врезался огромный, набитый мокрым тряпьём, воняющий болотом и жабьей икрой тяжёлый шар.
Я остановился, поднялся на ноги, походя рубанул беснующуюся возле частокола тварь, которая безуспешно пыталась высвободить пришпиленный мною язык. Крутанулся и ушел в сторону, пропуская мимо себя прыгнувшую массивную пупырчатую тушу неугомонного вожака, который, как я понял, в два счета схарчил Влада. Шустрый, однако, лягушонок.
— Осторожно, еще твари на подходе! — раздался над головой оголтелый крик сержанта, а следом бабахнули еще два выстрела, добивая последнее оставшееся в живых чудище.
Вожак обозлённо взревел, приняв почти в упор две пули, его ноги подломились. Я, уклонившись от когтей-крючьев, скользнул к нему и коротким отточенным движением развалил его бородавчатую голову на две части, расплескав по земле содержимое черепа. И повернулся к лесу. Увидел, как в ночи сверкают десятки, если не сотни бликующих зелёных огоньков, хаотично мигающих и прыгающих. А моих ушей донёсся нарастающий квакающий гул, будто совсем рядом проснулись миллионы лягушек после зимней спячки и завели свадебный хоровод. Нехилое такое подкрепление!
Выходит, мы разделались с обычным разведотрядом. А основные силы противника отирались где-то совсем неподалёку. Как видно, эти выползшие из неведомой лесной глухомани твари ещё не сталкивались с людьми и не напали на Латку всей силой, пока не убедились, стоит ли им опасаться деревенских жителей или нет. Не исключено, что массированная атака чудовищ произошла бы если не этой ночью, так следующей. А мы просто немного ускорили процесс.
— Бестужев, сукин ты паразит, я тебя на кухню отправлю недели две кастрюли драить! — надрывался сверху Корнедуб. — Живо полезай на верх, козёл ты горный!