Еще раз бросив на руины задумчивый взгляд, я двинулся дальше. Конь поскакал прочь от этого жуткого пустынного места. Я пролетел маленькую спящую деревушку, не останавливая лошадь и не тревожа местных жителей, миновал небольшой, чахлый ельник, и, не задерживаясь, обошел по дуге уже хорошо знакомую мне Кленовку.
Еще через пару часов я остановил коня перед железными воротами, преграждавшими мне вход в Родовое имение, и спешился. Наконец-то добрался. Здесь, с возвышенности, открывался отличный вид на всю округу. Но мой взгляд неизменно приковывал запад. Огромный, простирающийся далеко, и заходящий на осквернённые земли лес, что брал свое начало в глубокой низине, практически сразу за срезанным, словно ножом, утесом, на самом краю которого теснился старинный замок, с восточной стороны переходил в спускающееся к дороге плато.
Где-то там, невидимая отсюда, начиналась оскверненная, чужая земля. Приграничье и ведьмино царство. Холмы, загадочные туннели, котлован. Захваченный Ухорой Яроград.
Подняв кулак, я с силой постучал в ворота.
Успел как раз к позднему ужину. Мои домочадцы, не ожидавшие столь позднего гостя, и тем более меня, обрадовались как преждевременно пришедшему Деду Морозу с мешком подарков. Алиса, вереща от радости, будь ее воля, провисела бы на моей шее, поджав ножки, до самого утра. А дядя Игнат, по-медвежьи обняв, достал из буфета бутылку вина. Причитающая и украдкой смахивающая слёзы кухарка тетка Марфа засуетилась пуще прежнего, громыхая на кухне сковородками.
Я понял, что сегодня ночью никто в замке рано спать не ляжет. Пока ужинали, я рассказывал о своих последних приключениях и о службе в целом. Не особо углубляясь в подробности и многое опуская. Не хотелось тревожить сестрёнку совсем не нужными ей деталями. Игнат, хмурясь, понимающе усмехнулся и знаком показал, что у нас еще будет время потолковать по-мужски, наедине, с глазу на глаз, без лишнего бабьего внимания.
Когда с ужином было покончено, и мы встали из-за стола, Алиса тут же вцепилась мне в руку, заявив, что проводит меня в спальню лично и не намерена оттуда уйти раньше полночи.
— Да дай хоть брату с дороги отдохнуть, егоза, — возмутился управляющий. — Он, бедняга, почти все время на ногах проводит. То на службу, то по службе. С утра еще успеешь ему надоесть. Надолго ли капитан отпустил, Алексей?
— Неделю минимум, — сказал я, вызвав счастливый писк Алисы. — А может и поболя. Обстановка в преддверии этой специальной комиссии в Цитадели нынче совсем нездоровая.
Глаза дяди Игната обеспокоенно потемнели. Он, покачав головой, проворчал:
— Не знаю, чем там вызваны эти ваши внезапные проверки, но точно это не к добру.
Конечно, он почти сразу понял, что я далеко не обо всем рассказал. Хлопнув меня широченной, тяжёлой как наковальня, ладонью по спине, Игнат сказал:
— Ладно, час поздний. Иди отдыхай. Завтра и наговориться успеем и обновы примерить. Я смотрю, опять мне новую перевязь придётся мастерить…
Оживившись, я с нескрываемым нетерпением сказал:
— Моя броня? Дядя Игнат, так может сейчас и сходим в мастерскую…
Засмеявшись, он замахал на меня руками.
— Идите, идите. Тебе ещё Алиска успеет надоесть. Утро вечера мудренее.
В итоге я позволил довольно светящейся от радости девушке уволочь меня в спальню. Моя комната пребывала в образцовом порядке, словно ждала меня каждый день. И выглядела так, как будто я постоянно тут проживаю. Никакой пыли или паутины, постель аккуратно заправлена, горячая вода приготовлена, печь растоплена. Я невольно начал расслабляться, всей грудью вдыхая особые, свойственные только родному дому запахи. Я дома и меня окружают родные люди. Много ли ещё надо человеку в этом мире, чтобы чувствовать себя спокойным и счастливым? Признаться, мне нужно было еще кое-что. И я, так или иначе, собирался это взять.
Алиса помогла мне раздеться и села на кровать, наблюдая, как я, фыркая, ополаскиваюсь в тазу с горячей водой. Для ее взгляда уместившаяся меж моих лопаток татуировка Грифона, покрытая потерявшими всю силу Запретными руками, выглядела такой же как и раньше. Я не хотел рассказывать ей о многих произошедших со мной в последнее время вещах. Не потому, что не доверял или опасался, что разболтает по-девичьи. Просто я её слишком сильно любил. А эти знания были чрезвычайно опасными. Особенно для моих близких. В предостережении Троекуровой были слова о том, что грозящая мне беда может укусить и тех, кто мне дорог. Я не собирался этого допускать.