— Алиску-то всё одно мерзавец уволок, — буркнул Митяй. — Я-то уж до последнего думал, что не затронет он ее. Эх, как же хотелось ему по сусалам дать… Как вот теперь жить с этим, Игнат Петрович⁈
Игнат, поворачивая коня, резко бросил:
— А вот ты сам и сказал, всё что нужно, дурья твоя башка! Жить! Именно жить будем. И ты, и я, и хозяйка наша. Ничего ей столичные ищейки сделать не посмеют. А вот начни мы на рожон лезть, ещё не известно, как бы всё пошло. Начальник то ихний на всю голову отбитый, не наметил? Главное, что живы мы все. Ну а как воротится Алесей Александрович, вот ужо тогда и поглядим, за кем слово-то последнее останется…
— Извини, но будь ты дамой из высшего общества, с тобой бы и обращение было совершенно иным, — сбросивший боевые доспехи и облачившийся в офицерскую форму Рыков, развалившись в кресле, небольшим острым ножом чистил яблоко. — Однако, ты должна понимать, что являешься всего лишь незаконнорождённой дочерью проклятого наследника проклятого рода, давно умершего Часового Безродного. И вдобавок ко всему сестрой изменника, твоего милейшего братца, который пошел по стопам своего прадеда и всадил нож в спину нашему Императору. Да, согласен, что даже на слух это звучит просто ужасно…
Они находились в большой, располагающейся на корме, капитанской каюте. Крейсер был боевым военным кораблём и лишних кубриков для особо важных гостей здесь не было. Но барон Рыков плевал на такие издержки. Он занял каюту командующего дирижаблем. На флагмане малой флотилии, огромнейшем «Константине», члены специальной комиссии занимали матросские кубрики, а для Кулагина, Рыкова и Врочека была выделена отдельная каюта, на все время полёта.
Не обращая внимания на слова Вениамина, Алиса, всё ещё скованная стальными кандалами, которые здорово оттягивали ей руки, раздувая от ярости крылья носа, не отрывалась от большого окна за спиной сидевшего в кресле за рабочим столом капитана Рыкова. Она поняла, что взявший её в плен человек нарочно раздвинул плотные непроницаемые шторы, чтобы она видела, как над постепенно исчезающими позади стенами замка поднимаются уносимые ветром клубы густого черного дыма. Глаза девушки заблестели от с трудом сдерживаемых слёз.
— Вы подожгли наш дом, — лишённым всяческих эмоций голосом произнесла она.
Рыков, отправив в рот кусочек яблока, согласно кивнул:
— Как и обещал. А я, милочка, привык держать слово. Положение настоящего дворянина обязывает. Хотя, что ты и тебе подобные могут знать о чести? Ха. Скажи спасибо, что я не отдал приказ кораблям открыть огонь из всех орудий и не сравнять ваше змеиное гнездовище с землёй.
— Для чего я вам? — с трудом заставив себя отвести взор от страшной картины горящего имения, Алиса посмотрела на командующего Второй Стражей. — Вы же сами прекрасно понимаете, что как источник информации я, как и любой из обитателей замка, абсолютно бесполезна. Что я могу знать такого, чего не знаете вы? Я даже до сих пор не могу понять, в чем именно обвиняется мой брат и почему на него объявлена травля? Чем он прогневил Императора? Алексей честный человек и служащий своему народу Часовой.
Рыков, усмехнувшись, скорчил гримасу и захрустел вторым кусочком яблока. От Алисы не ускользнули его нервные, дёрганные движения губ. Рыков за много шагов внушал ей отвращение одним своим видом.
— Позволь в этом разбираться следствию. Твой брат умудрился обвести нас всех вокруг пальца. И искать его теперь в этом огромном лесу, всё равно что пытаться выкопать особого червя в навозной куче! Но, думаю, когда он поймёт, что я столь любезно пригласил тебя посетить город, он сам явится к нам. С повинной головой. Что-то мне подсказывает, что он любит тебя. Скажешь, я не прав? Даже диким зверям свойственны чувства!
Презрительно смерив изгаляющегося барона взглядом потемневших глаз, Алиса спросила:
— А вам они свойственны?
— Даже более чем, — с задумчивым видом закивал Рыков, расправляясь с остатком яблока.
Кожура валялась у его ног, обутых в дорогие, натёртые до блеска сапоги. С перебитого носа уже спала опухоль, а рубец начал затягиваться. На нем всё заживает как на собаке, подумала девушка. Или как на Часовом. Лёшка так же быстро выздоравливал. На миг сердце Алисы стиснула ледяная лапа.
Повертев в пальцах ножик, барон несколько театрально вздохнул и сказал:
— Конечно, я любил. И люблю. Я не чудовище, моя дорогая. Чудовище твой брат. Что может быть страшнее, чем предать своих же? Не находишь? Перекинуться на сторону тварей, которые пришли в наш мир убивать и разрушать. Что ты об этом знаешь, девочка?