Витька отошёл и забился в угол своей кровати.
В тот вечер приехали за ним…
…Толстенького человечка, прикатившего в "ролс-ройсе",звали Яков Яковлевич Штокберг, и Витька так никогда и не узнал, чем он собственно занимался. Мысленно Витька не раз прокручивал, что будет делать, когда за ним вот так придут, как за Максом. А в реальности не сделал ничего. Покорно поднялся на ноги и пошёл следом за здоровым, как шкаф, охранником. Молча сидел в машине на заднем сиденье, глядя на носки своих кросссовок. Без звука прошёл по дорожке в дом, надёжно спрятанный за высокой стеной из белых бетонных плит, обклеенных пластиком "под камень".
И закричал только когда в большой полутёмной спальне Штокберг, сопя, стал сдирать с него одежду. Кричал до тех пор, пока не охрип.
Хотя уже понял, что это бесполезно. Никому просто не было дела до его криков — и ему следовало благодарить небо за то, что Штокберг не оказался садистом-убийцей. Но даже охрипнув, Витька сипел горлом и захлёбывался — от боли и отвращения…
…Поставив дрожащего, зарёванного Витьку перед собой, Штокберг поднял его подбородок пальцем и назидательно сказал:
— Теперь ты моя вещь. Понял? Вроде красивого предмета мебели.
— А когда… обратно? — простонал Витька. Сейчас клуб казался ему едва ли не убежищем ото всех бед и ужасов. Штокберг усмехнулся:
— А зачем тебе обратно? Я тебя купил. Долго за тобой наблюдал, ну и решил, что ты мне подходишь. И я же сказал, ты — моя вещь.
— Я не вещь, — тихо ответил Витька и длинно вздрогнул. Яков усмехнулся и лениво заметил:
— Да, это ты правильно сказал. Извини, я ошибся. Если вещь обронили, то обязательно подберут. Хозяин или ещё кто-то, чтобы вернуть или чтобы украсть, но подберут. А ты никому не нужен. Это точно, ты не вещь. Просто маленький русский дерьмец, у которого смазливая мордашка, вот и пользуйся этим. Таково твоё жизненное предназначение…
…Он любил порассуждать о жизненном предназначении. И получалось так, что у всего остального мира оно одно — доставлять ему, Якову Яковлевичу Штокбергу, всяческие удовольствия и деньги. Даже о своих соплеменниках он говорил либо с презрением — если они были бедней — либо с чёрной завистью, если им повезло больше. Рассказывал, как
в молодости едва не сделал глупость — не уехал в Израиль. "Вот было бы сейчас, там же постоянно война! И слова против не скажи! А тут — живи себе и живи, русские всё вытерпят! И повоюют за тебя, и поработают, и подохнут…" Русских же называл "быдло", "скот", "исусики","козлы" и ещё полусотней разнообразных ругательств на уже своём языке — "гои", "акумы", "мамзеримы", "ноцеримы"… Слова были похожи на грязные кляксы — именно так Витька их видел, когда закрывал глаза. Ползающие по стенам красивого дома грязные чмокающие кляксы…
Витька не спорил. У него не было сил — спорить. Все они — без остатка — уходили на то, чтобы сохранить себя. То, что делал с ним Штокберг, было не просто отвратительно — это подчиняло и переламывало. Витька быстро научился изображать удовольствие и отвечать на ласки Штокберга — так тот быстрее отставал. И даже ревность, если "хозяин" задерживался — это приводило Штокберга в восторг, а Витьку потом трясло, когда ему удавалось оставаться одному. Трясло от отвращения к самому себе, от ужаса и понимания того, что иного выхода у него сейчас нет.
На тринадцатилетие Штокберг закатил своей "девочке" роскошный пир в ресторане. Такого дня рождения у Витьки не было ни разу в жизни, не могло быть. Вот только отмечал Витька этот день, переодетым в дорогущее платье от одного из ведущих кутюрье. И, ловя на себе взгляды гостей, знал: почти всем им известно, кто он такой на самом деле. Именно по возвращении с "праздника", с отвращением покидав тряпки на постель в своей комнате и сев рядом, Витька понял, что выход из этой ситуации может быть только один. И он очень реальный, такой понятный и простой, что даже странно, как это раньше не приходило ему в голову.
Может быть, потому что у любого унижения есть предел. Перешагнув его, человек или ломается окончательно — или восстаёт. Этот предел и настал для Витьки. А с ним пришло и понимание.
И всё-таки он ждал ещё почти два месяца. Потому что не собирался пропадать. Не собирался совершать "акт последнего мщения". Он хотел вырваться из этого ада и жить. Уже просто потому, что почти год был внутренне мёртв и хотел вернуть себе прежние ощущения — свободу в первую очередь, а не умереть, как зверь в клетке, растерзавший укротителя и тут же убитый.