И от его вопросов, от его непреодолимой силищи, от своей беспомощности — Витька вдруг взорвался.
Он сам не помнил, что заорал тогда, но что-то мерзкое, матерное. Он начал уже не выворачиваться, а свирепо выдираться из рук Егора. Тот опешил, спросил: "Ты чё, Витёк?!" Витька ударил его — лбом в лицо, потом руками, как учил сам Егор. Вырвался, отскочил, схватил щётку для полов. Егор охнул, зарычал, наливаясь гневом, пришедшим на смену недоумению, зарычал: "Ах ты, пидарас маленький, я тебя на помойке нашёл, а ты!.." — и выхватил пистолет. По привычке, не собирался он стрелять, конечно, но выхватил. Витька с каким-то животным визгом, с воплем погибающего зверька, шарахнул щёткой, выбил оружие, метнулся за ним, схватил, закричал отчаянно: "Убью, сука, гнида, буржуй еб…й!" — и выстрелил — раз, другой, третий. Егор не испугался, он не мог испугаться оружия, а мальчишка промахнулся, конечно, и Егор выбил у него пляшущий в руках ствол. Витька увидел белые глаза и губы Егора, понял, что сейчас ему оторвут голову, но не испугался, а приготовился драться насмерть. Но Егор почему-то не бросался на него, не хватал, не бил. Он стоял и смотрел с каким-то испугом расширенными глазами, опустив могучие руки.
Что-то страшное и неодолимое нахлынуло на Витьку, скрутило изнутри, бросило на пол. У мальчика начался припадок.
Он не помнил, как мгновенно и окончательно протрезвевший Егор метался вокруг него, как тащил в кровать, как бегал, рассыпая импортные флаконы и упаковки, как матерно орал в трубку, крича, что он попишет в больнице всех, если прямо вот сейчас, через секунду…
…Витька пришёл в себя лёгкий и какой-то пустой. Над ним плавал потолок Егоровой спальни, он лежал в кровати "братка". А Егор…
Егор стоял возле неё на коленях и держал руку мальчика. Давно, видно, уже стоял. Увидев, что Витька очнулся, отпустил руку и сказал глухо, но не пряча глаз: "Витька… ради Христа… прости меня, падлу… Вот хочешь возьми ствол и кончи, но только прости."
Витька сел в кровати. Хотел что-то сказать, сам не помнил, что. Но вдруг захлебнулся слезами — первыми настоящими слезами с тех пор, как умерли родители и сестра. И бросился на шею Егора. И это была уже не истерика, нет — просто обычные детские слёзы. От таких становится легче.
Егор прижал к себе мальчика, и это было неуклюжее, но почти родное, не стыдное объятье. И что-то бормотал — такое же неуклюжее, смешное, но искреннее…
…Следующие полгода в жизни Витьки были самыми счастливыми — самыми счастливыми с девяти лет… В Егоре не осталось и следа от снисходительной покровительственности. Он относился к Витьке… то ли как к сыну, то ли как к равному. Нанял репетиторов, настоял на этом, и сказал, что с нового года Витёк пойдёт в школу — "и никаких, усёк?!". Почти всё свободное время проводил с мальчишкой. И тоже — не как кто-то там, а как отец. Почти не пил и очень стыдился, если приходилось выпивать "по делу" и обнаруживать это перед Витькой.
Витька навестил свою прежнюю компанию. И потом регулярно помогал им, чем мог. Но уже через подставных лиц — видеться с мальчишками ему стало неловко, хотя, если подумать — чем он виноват? Просто ему повезло…
А Егор как-то сказал ему за ужином: "Ну что, Витек, как думаешь? Хочу я бабки отстегнуть на семейный детский дом. Есть у меня человек — честный, как дурак, мой одноклассник типа. И детей любит — ну, как надо любит. Он с женой и завернёт всё, а я оплачу…"
Витька изо всех сил закивал. И заулыбался…
Егора убили через шесть дней.
Он ещё жил в больнице, куда Витьку привезли его яростно-ожесточённые дружки. По пути отрывисто обсуждали, что "это Мухамеддинов, в натуре, больше некому. За тех селян, блин, на рынке. И чего Жорик вписался, дурак…"Витька не слышал. В его голове был страшный стон, глушивший всё.