В заповедной глуши

— Повеселей — ладно, только я спою, — Валька набрал воздуху в грудь, издал не очень-то красивый звук, рассмеялся и уже без шуток начал:

— Кто честной бедности своей
Стыдится и все прочее,
Тот самый жалкий из людей,
Трусливый раб и прочее.
При всем при том,
При всем при том,
Пускай бедны мы с вами,
Богатство —
Штамп на золотом,
А золотой —
Мы сами!

Звонкий голос Вальки, поставленный и хорошо отшлифованный, далеко разносился над ночной дорогой. Ему и раньше нравились эти стихи Бернса, но раньше он как-то не ощущал за собой права их петь или там читать — какие уж у него "вода" и "тряпьё". А сейчас — почему нет?

— Мы хлеб едим и воду пьем,
Мы укрываемся тряпьем
И все такое прочее,
А между тем дурак и плут
Одеты в шелк и вина пьют
И все такое прочее
При всем при том,
При всем при том,
Судите не по платью.
Кто честным кормится трудом, —
Таких зову я знатью.
Витька хмыкнул на ходу иронично, но было видно — песня ему по душе.
— Вот этот шут — природный лорд,
Ему должны мы кланяться.
Но пусть он чопорен и горд,
Бревно бревном останется!
При всем при том…

…— При всем при том, — вдруг подхватил Витька эту строчку и одобрительно кивнул Вальке:

— Хоть весь он в позументах, —
Бревно останется бревном
И в орденах и в лентах!
Король лакея своего
Назначит генералом,
Но он не может никого
Назначить честным малым.
При всем при том,
При всем при том,
Награды, лесть
И прочее
Не заменяют
Ум и честь
И все такое прочее!

— Валька ускорил шаг, зашёл чуть вперёд Витьки и пропел, на ходу оборачиваясь к нему:

— Настанет день, и час пробьет,
Когда уму и чести
На всей земле придет черед
Стоять на первом месте!

— Ну, это только ведь в песне так поётся, — грустновато сказал Витька. Валька — чего греха таить — и сам так же думал. Но сейчас ему почему-то захотелось спорить. И он покачал головой:

— А отец думал не так… Ты не смейся, я знаю, что ты подумал — новорусский, и нате… Но он правда так думал. Про ум и честь.

— Ну и где он сейчас? — не зло, но сердито спросил Витька. Валька перевёл дыхание и тихо, но убеждённо сказал:

— А я всё равно тоже буду так думать. Потому что мои родители так считали. И жить постараюсь так.

Он ожидал, что Витька посмеётся. Но тот сказал только:

— Хороший ты парень, Валь…Чёрт, мы только утром познакомились, а я тебя как будто сто лет знаю! — а потом вытянул руку: — Смотри, там шоссе.

Действительно, дорога вливалась в шоссе. И сквозь мокрые деревья горела россыпь жёлтых огней, а над ними — размашистое и вроде бы как даже уходящее вдаль:

У ДОРОГИ

— Кафе, — вытянул Витька руку вперёд таким жестом, как будто он сам это кафе построил и является его владельцем. — Зайдём погреться?

3.

В кафе было шумно и накурено. С первого взгляда казалось, что нет ни единого свободного столика и даже у высокой стойки не протолкнуться. Ощущение подтверждалось массой машин на стоянке: от большегрузных трейлеров, шедших в Белоруссию, Польшу и дальше, до ментовской "нивы", от "запорожца" до "субару". Дым плавал под потолком, кто-то бренчал на гитаре, по телевизору почти неслышно выступало какое-то "оно", на полу было грязно и мокро. Но тут по крайней мере не лило с потолка. И как раз когда мальчишки оглядывались, войдя и ощущая себя неуютно, лишними какими-то, из-за ближнего столика поднялись двое молодых мужиков, по виду — дальнобойщиков. Один из них окликнул:

— Э, пацаны, садись, мы уходим.

Мальчишки не заставили себя просить дважды и устроились на тёплых пластиковых стульях. Валька исподтишка озирался — компания казалась ему подозрительной. Витька пояснил небрежно:

— Вон менты. Вон б…ди, — он кивнул на нескольких женщин за двумя столиками, — так себе, третий сорт. Дальнобойщики вон… а вон наш кофе идёт. Мелочь есть?

— Угу, — Валька выложил, покопавшись в кармане, несколько пятирублёвых монеток. Витька придержал за подол короткой фирменной юбочки девчонку на год, не больше, старше самих ребят, улыбнулся и сказал:

— Пару кофе принеси.

— Мы бесиков не пускаем, — виновато сказала девчонка. Видно было, что симпатичные мальчишки ей сразу приглянулись. — Папка не велит.