— Ну что ты с ними возишься? Постриг бы, и дело с концом.
— Они мне идут, — Валька помотал головой в воде, стоя на четвереньках. — Фррррбббб… А с повязкой вообще будет классно.
Он перебрался на песок и лёг на живот. Сонно сказал:
— Надо не очень долго. А то накроют нас тут всё-таки…
— Не, мы чуть-чуть, — Витька тоже улёгся лицом вниз. — Блин, хорошо-о-о…Тепло и сухо. Чего ещё надо?
— Какао с булочкой, — отозвался Валька. — И… — он не договорил.
— Что "и"? — лениво поинтересовался Витька.
— Ничего, — отрезал Валька.
Он хотел сказать: "И чтобы я был дома."
Витька то ли догадался, то ли просто не хотел дальше разговаривать — но дальше молчал, похоже, вообще уснул. А вот Валька лежал и думал, разглядывая песчинки, налипшие на руку.
Ну вот ладно. Предположим, что у него всё было бы нормально. А где-то в мире, в одном с ним мире, буквально рядом, скитался бы Витька. И где-то есть страшная охотничья база, ведь есть она, и приезжают на неё прячущие свои лица существа, чтобы охотиться на детей…А он бы жил себе и жил. Ходил в школу, рисовал картины, слышал музыку, смеялся, спал, ел, книжки читал…Какое-то дикое несоответствие. Отец это понимал, потому и стал делать то, что делал. И его посадили. Посадили не того подонка, который пытался сделать из Витьки девочку. Это вообще никому не было интересно. Посадили его, Вальки, отца. И того мальчишку, который сжёг машину с убийцами. Его тоже посадили… Сколько ему дали — восемнадцать лет? Это непостижимо, лучше бы смертная казнь — восемнадцать лет на четыре года больше, чем Валька прожил на свете. И все эти годы — в тюрьме?! А сколько дадут отцу и маме? Вдруг им дадут пожизненное? В разных тюрьмах, конечно, в разных… Он представил себе рослого, сильного, уверенного в себе отца, красивую, весёлую, лёгкую какую-то маму, то, как они любят друг друга. Как они любят его, Вальку… И что же: этого больше никогда не будет?! И они даже друг с другом не увидятся — никогда?!
Валька заглянул в это слово, и его ударила дрожь. Оттуда, как из пустого колодца, веяло равнодушным холодом и тьмой.
Если бы можно было прийти… ну, куда-то прийти и сказать: "Вот он я, посадите меня. Пусть навсегда. А маму и отца отпустите." Если бы… Валька пришёл бы.
Нет, стой, зло оборвал он себя. А почему я должен так делать? Как тот заяц из сказки Салтыкова-Щедрина, который преодолел сто препятствий, чтобы… понадеяться на милость волка, державшего в заложниках его приятеля. Не правильней ли пристрелить волка? Ну, заяц — он не может. Но я-то — я человек! И я знаю, что мои родители были хорошие люди. Не для меня хорошие, а вообще хорошие. И если их посадили — значит, виноваты те, кто это сделал. Во всём вообще виноваты.
Он сжал кулак. Просыпал из него песок. Зарыл в его сухую теплоту ладонь. Нет, сдаваться на милость победителя — это не выход. Победитель не посадит тебя за один с собой стол, не отпустит, поражённый твоим благородством, тех, ради кого ты сдашься. Те времена прошли. Он посмеётся и использует тебя, как орудие шантажа, Валентин. В точности, как говорил отец.
И вдруг пришла в голову Вальке настолько простая и очевидная мысль, что он даже изумился своей тормознутости.
А ведь отец был не один.
Ну да, не один! Есть люди, с которыми он имел дела, те, кому он помогал — да вот тот же Ельжевский, к которому он, Валька, идёт. Значит, надо просто присоединиться к ним. На любых правах. Хоть прачкой или кухонным мальчиком. Подрасти. Стать бойцом. Настоящим. Как те ребята из Великой Отечественной или с Балкан, про которых Валька читал в Интернете и в старых книжках. И делать то же, что они.
Мстить.
У тех родителей отняли фашисты или НАТОвцы. Но разве те, кто отнял родителей у Вальки, кто искалечил жизни других ребят — разве они лучше? Они в сто раз хуже, потому что фашисты убивали чужих. А эти — своих. И с ними надо так же, как с фашистами, ни перед чем не останавливаясь и ничем не гнушаясь. Ни ложью, ни пулей, ни ядом, ни бомбой, ни подкупом. Главное — чтобы мстить! А если отец и мама вернутся, вырвутся — он всё равно не сможет жить, как раньше. Он скажет отцу…