— Дыщ! — и удивился: — А почему нажимается? Я же поставил…
— Вот так и самоубиваются из незнакомого оружия, — заметил я. — Там три положения флажка. Третье — плавный спуск курка без выстрела.
— А, да, точно, три… — он рассматривал кожух. — Это что за модель?
— "Бердыш", наша, русская, в смысле, — ответил я. — Снаряди и давай сюда.
Он ловко снарядил пистолет, дёрнул затвор, щёлкнул предохранителем, подал оружие мне:
— Вот…У Егора была "беретта", я много раз с ней возился. И с другим оружием… — он посмотрел, как я убираю пистолет в плечевую кобуру и спросил: — А почему вы не пошли в палатку?
Я промолчал, поднялся на ноги и подошёл к нашему обиталищу. Снова откинул полог. На этот раз Валька поднял взлохмаченную голову и непонимающим взглядом уставился на меня, резко откинув одеяло и правой рукой схватив свой "спайдерко":
— А?!.
— Бэ, — я пожал плечами. — Тревога отменяется, милорд, неверных не видно. Вставайте, обед подан.
— Да, — он задержал взгляд на моей кобуре и сел. — Да, я встаю. Конечно… — он поднёс руки к лицу и с силой потёр его. Тихо вздохнул, не отрывая ладоней.
Ну что ж. я выбрался обратно. Витька бросил на меня взгляд и спросил тихо:
— Как он?
— Сейчас будет, — я присел, скрестив ноги, взял миску. Витька помялся, пояснил:
— Он дёргается… непривычно пока…
— А ты привык? — хмуро спросил я. Витька молча пожал плечами, помешал в котелке. Усмехнулся:
— Здорово у вас получается… Я кофе уже залил, ничего? — он кивнул на банку, лежащую в траве. Я щёлкнул пальцами. Витька, помедлив, передал банку мне, и я бросил её в костёр. — Зачем? — удивился он.
— Обожжённая жесть быстрей разлагается в земле…
— Добрый день, — Валька выбрался из палатки. Он был в майке и трусах, босиком и с туалетными принадлежностями наизготовку. Валька помахал рукой, я кивнул и спросил:
— Ноги как?
— Нормально, — он смущённо посмотрел на нас и пошевелил пальцами этих самых ног. — Всю ночь ныли, я даже во сне чувствовал, а сейчас нормально. Спасибо.
— Приводи себя в порядок, — скомандовал я, — и садись лопать, а то мы устали ждать.
— А зачем жести быстрей разлагаться? — спросил Витька, пока Валька мылся. Я покачал головой:
— Чтобы поменьше было мусора. Человек обожает загаживать природу. Причём именно тем, что не разлагается и вечно торчит памятником людской глупости — пластмасссой, стеклом, жестью…
— Вы что, ещё и "зелёный"? — удивился Витька. Я пожал плечами:
— Да нет, конечно. Я что, похож на идиота, который патрулирует нефтяные платформы на лодках, двигатели которых работают на бензине?
Витька засмеялся:
— Тогда, может, вы и правда леший?
— Я вас где встретил? — я начал обуваться. — В поле. А в поле лешие не водятся. Какие ещё будут оригинальные предположения? — он пожал плечами. — Нет? Отлично. Давай миски, будем питаться.
Валька тоже подсел. Он вымылся основательно и выглядел повеселевшим. Накладывая ему дымящийся кулеш, я процитировал:
Он замер, поднял на меня глаза. Спросил как-то недовольно:
— О чём это вы?
Я усмехнулся и продолжил:
.. Понял?
— По… нял, — с запинкой сказал он. Недовольство во взгляде сменилось растерянностью, а растерянность — надеждой.
— Ну и ешь, — предложил я. — Ешьте, ешьте, и снимаемся, а то засиделись.
Пуща открылась нам после короткого подъёма на крутой склон, отсекавший край поля. Мы отшагали уже километров, чтобы не ошибиться, пять. По самой жаре. Мальчишки, впрочем, двигались ходко и даже весело — наверное, правда хорошо отдохнули. Шли молча. Ни они ни я ни о чём разговаривали — что для меня, например, было нехарактерно. Но молчание не было тяжёлым, как вчера.