— Так, — Михал Святославич хлопнул ладонями по коленям, увидев, что Витька похмурел окончательно, — посуду сегодня моет…
— Я, — вызвался Валька. — По дням будем мыть?
— Распорядок дня видели? — уточнил ленсик. Мальчишки закивали. — Вот и отлично. Жить по нему начинаем с завтрашнего дня. Меня частенько не бывает, так что его выполнение — дело вашей совести. Ну и с собой я вас брать буду, конечно. Это Пуща, раз в ней живёте — должны её знать… Валентин, подожди с посудой. Пошли сначала с делами разберёмся.
Следом за лесником мальчишки прошли в его комнату.
— Так, — Михал Святославич деловито огляделся. — Что вам ещё нужно для счастливой жизни? А, да, — он решительными шагами пересёк комнату, открыл дверцы большого несгораемого шкафа рядом с сейфом — и оттуда мягко и сумрачно сверкнул металл. — Вот ещё что.
— Оружие? — спросил Валька ошалело, не веря в своё счастье.
— Пользоваться умеешь? — Михал Святославич прищурился. — Сейчас с этим напряжённо у вашего брата…
Мальчишки синхронно кивнули, уже не отрывая глаз от сокровищ в шкафу. Лесник достал оттуда два широких, явно самодельных, грубоватых пояса, в которые были вделаны подсумки для патронов и запасных магазинов, крепления для фляг и топориков, потом — две финки в кожаных ножнах. Передал снаряжение мальчишкам. На пряжках поясов была чеканка — бесконечно повторяющаяся, сросшаяся лопастями свастика.
— Одолень-трава, — сказал Михал Святославич. — Так её рисовали наши предки… общие предки… на своих вышивках и узорах. Одолень-трава — одолей врага… А вот это тоже вам. Ну-ка — покажите, как умеете обращаться.
Мальчишки невольно приподнялись. Лесник держал в вытянутых руках (без заметного усилия) две самозарядки — калашниковских десятизарядных "сайги" с плавными ортопедическими прикладами.
— Это… нам? — неверяще спросил Витька, сводя брови. Михал Святославич пожал плечами:
— Тут лес. Всякое бывает и разное случается. Ну-ну, давайте, давайте…
Мальчишки переглянулись. Валька решительно шагнул к столу и поднял глаза на Ельжевского:
— Засекайте время.
Раньше Витька не думал, что тропинки могут так увлекать.
Он и вышел-то с кордона просто чтобы осмотреться. Пять дней они тут — и он толком никуда не высовывался — ну а суббота "законный выходной". Валька засел с книжкой, Михал Святославич — с какими-то отчётами, и Витька, плюнув на компанию, рванул один куда глаза глядят. Увидел ныряющую в какие-то колючие кусты узкую тропку — и просто от нечего делать пошёл по ней, ощущая великолепную беззаботность. Может быть, впервые за долгое-долгое время.
Он так и шагал, глядя по сторонам и почти ни о чём не думая. Шагал через лес, где над тропинкой наклонялись яркие от солнца или почти чёрные в тени тяжёлые ветви, а у корней деревьев журчали роднички. Шагал через лужки, где тропинку почти скрывала высокая сочная трава, а солнце сверху палило с беспощадной силой, рождая дремотные, уже совсем летние запахи. Шагал по горбатым чёрным мосткам, под которыми текла медленная непроглядная вода, дышавшая прохладой. И шагалось ему легко, как будто дорога вела домой… или из дома, в который можно вернуться в любую минуту.
Странно, неспешно всплывали в голове мысли. Я раньше не замечал, что всё это красиво. Я бы просто посмеялся, скажи мне кто-нибудь об этом, решил бы, что с жиру человек бесится. Не замечал я тогда всей этой красоты…
И вдруг он вспомнил парк — парк рядом с домом, где жил когда-то. Как они там гуляли с отцом (с мамой ему было уже стыдно, дураку), пинали мячик, иногда ели мороженое… И отчётливо вспомнилось: зима. Дуб, на который он лазил летом (а отец говорил: "Да осторожней ты, Витек, ведь грохнешься, мать нас с тобой тогда…") стоит весь в снегу, снег на ветках пушистыми сугробами, и в вечернем свете дуб кажется затканным серебром, как на картинке в книжке… И он, восьмилетний, вдруг останавливается на бег у по тропинке, замирает. Стоит, приоткрыв рот, потом сходит в снег и пробирается, проваливаясь, к самому дубу. Задирает голову — и видит над собой серебряные своды, то искрящиеся мягко, то сияющие нестерпимым блеском. И — жутковато, но в то же время так красиво, что дух захватывает. Он оборачивается и шепчет отцу, стоящему на тропинке: "Па-па-а… смотри, как…" — он не договаривает — "как", у восьмилетнего мальчика нет таких слов в запасе. Только снова поднимает голову и смотрит, смотрит, смотрит… И отец не торопится его уводить.