Михал Святославич опустил руку под куртку и достал оттуда медальон на кожаном шнурке. Две восьмиконечные свастики — как бы наложенные одна на другую — словно катились в разных направлениях.
— У бура у этого, — продолжал он, — видно на почве национал-социализма с головой совсем нехорошо было. Решил он, что бабка — агент арийской нации, тем более, что штука эта, сами видите, на свастику похожа, хотя это называется "святовит". Положил её в карман и махнул прямиком наружу из избы. Видит — часовой на месте. Наверное, бабку он помянул нехорошим словом, только возвращаться-то уже поздно было, часовой прямо на него смотрит… и не видит. В общем, так отец этого моего спасителя и выбрался к своим. Почему спасителя? А потому, что бур этот меня и правда до границы довёз и отпустил. А по дороге ещё кое-что объяснил… Отец его до конца своих дней мучился, что не может медальон вернуть. И сыну перед смертью так сказал: "Ты встретишь человека оттуда. Отдай ему эту вещь, иначе мне не будет покоя." Вообще-то буры — фанатичные протестанты. Но христианской религии — две тысячи лет. И её претензии на какие-то "истины" — это претензии двухлетнего ребёнка, который пытается командовать сорокалетним человеком. Об исламе я вообще не говорю — это семимесячный карапуз, оручий, писающийся и злобный… Так вот. Далёкие предки этого бура были годи — языческие жрецы германцев. Бабуля-колдовка это почувствовала. И решила спасти того, кто был ей близок по духу… Я у себя всё честно рассказал. Ну, мне сообщили, что под воздействием и в следствии я слегка умом повредился, дали полгода отпуска и путёвку в Сочи. Я настаивать не стал. Только потом заметил одну вещь: стал я догадываться, о чём люди думают. Как поступят. Куда посмотрят. И вообще… — Михал Святославич поднялся на ноги, — идти пора. А то вернёмся в темноте, а там ещё дел…
Кем бы там ни был в прошлом Михал Святославич, но личное время своих юных подопечных он соблюдал "от и до". Валька уселся за компьютер — пошарить в Интернете по старой привычке, включил запись ансамбля "Песняры" — последнее время в нём проснулся интерес к народной белорусской музыке. Витька какое-то время перебирал снаряжение, потом позвонил в село Альке, но не застал её и в конце концов отправился в кабинет к леснику.
— Можно? — поинтересовался он, останавливаясь в дверях. Михал Святославич, сидевший над какими-то графиками, в которых мальчишки ещё только начали разбираться, кивнул и поднял голову:
— Конечно. Что там у тебя?
— Скажите, Михал Святославич… — Витька помедлил, даже поморщился. — Скажите… вам снятся те, кого вы убили?
Лесник ответил не сразу. Он довольно долго смотрел на мальчишку, который покусывал губу, не отводя своих глаз. Потом спросил негромко:
— А тебе снятся?
— Нет, — покачал головой Витька. — Но это же и есть неправильно. Они ведь были какие-никакие, а люди, так…
— "Люди", — брезгливо оборвал его Михал Святославич. — Мне иногда снятся убитые мной, да. И знаете, мальчишки — бывает, что мы говорим во сне, как старые приятели. Потому что далеко не все те, кого я убивал, были плохими людьми. Парадокс, но это так. Образно говоря — у них была душа. А какая там душа у тех, о ком ты рассказывал, Виктор? Какие они тебе — "люди"? Не марай этого слова, мальчик… Такие со смертью уходят насовсем. И никогда не смогут вернуться на землю ни в каком обличье, ни по какой вере. Поэтому они так боятся смерти… Вот что — иди-ка сюда, бери стул…
…Уже минут пять Валька тупо смотрел на экран с заставкой "Яндекса". Глаза мальчишки были неподвижны… но вот он сморгнул, поднял руки и быстро набрал в окне поисковика:
Валентин Каховский
Вы искали Валентин Каховский? — уточнил проводник. Валька щёлкнул мышью свою фамилию — и на экране мгновенно развернулся сайт какой-то всемирной поисковой организации.
Отшатнувшись, Валька приглушённо вскрикнул.
С большого цветного фото смотрел он сам.
Ниже его фотки шёл текст:
РАЗЫСКИВАЕТСЯ ПРОПАВШИЙ РЕБЁНОК!