— Положим, — кивнул Валька. — Сам же стихи пишешь — и книг не читаешь, парадокс!
— Это разные вещи, — возразил Витька. Валька подумал и спросил:
— А ты слышал о магии написанного слова?
— Ууууууу… — завыл Витька, откидываясь на постель. Валька разозлился и окончательно захлопнул книгу:
— Ладно. А так тебе понятно? — он встал, подошёл к Вальке, насмешливо взирающему на него с одеяла, и постучал его пальцем по лбу: — Книга развивает воображение. Она заставляет человека мозги напрягать. Фантазию. Представлять. Додумывать. "На милорде был красный камзол," — сказал Валька с дурацким пафосом, сам смутился, но тут же продолжал: — В кино глянул — и всё, только зафиксировал, как фотоаппарат. А в книжке прочитаешь — и начинаешь думать: какой милорд? Какой камзол? Почему красный? А какой красный, какого оттенка? И представляешь себе. Целую картинку рисуешь из-за одной строчки! Или ты считаешь, что мозги нагружать — только портить?
Витька, в начале этой короткой горячей речи улыбавшийся снизу вверх, сейчас смотрел задумчиво. Он был умным парнем, Валька это знал вообще-то. И почти не удивился, только победно усмехнулся (про себя), когда Витька раздумчиво сказал:
— Да… это ты, пожалуй, верно… Насчёт воображения…
— Пошли? — предложил Валька, кивая в сторону двери. Витька не понял:
— Куда?
— Выберешь себе книжку. Сам. Попытка не пытка, вдруг понравится, а?
— Да ну тебя, — отмахнулся Витька, но тут же признался: — Я… я, Валь, плохо читаю. Ну, не то чтоб не умею, нет, умею, — поспешно поправился он, — но медленно читаю.
— А кто за тобой гонится-то? — искренне удивился Валька. Витька несколько секунд смотрел на него, потом встал:
— Ну пойдём, что ли…
…В кабинете Михала Святославича Витька притих и с робким почтением смотрел на ряды книг на полках. Валька ощутил некое превосходство над другом и широким жестом обвёл плотно стоящие корешки:
— Выбирай… — но тут же понял, что Витька мгновенно заблудится и плюнет на эту затею. — Чего ты вообще хочешь?
— Да я ничего не хочу, — пробормотал Витька, в этот момент ужасно похожий на человека, который в трусах оказался в каком-то высоком собрании и ёжится под устремленными на него удивлённо-возмущёнными взглядами элегантно одетых леди и джентльменов, думая об одном: где тут ближайшая дверь. Смотреть на это было забавно, но Валька запретил себе даже улыбаться и уточнил:
— Ну на какую тему? Тут разные есть. Даже макулатура.
Макулатурой отец называл детективы и боевики, хотя сам их читал. Валька вспомнил это и сморщился. Но Витька этого не заметил. Блуждая глазами по полкам, он подошёл ближе, прочёл на одном из корешков:
— Платон. Диалоги… — с сомнением посмотрел на книжку: — Это что, одни диалоги?
Валька не выдержал — фыркнул. Витька посмотрел обиженно, засопел носом. Отвернулся, наугад снял с другой полки книжку в сером тканом переплёте с вытертым рисунком.
— Вот эту. Эн И Дубов, "Горе одному".
Валька сам не читал такой книжки, хотя фамилия автора показалась ему знакомой. Но он всегда плохо запоминал писателей (а вот художников и музыкантов — хорошо, бывает же такое…) И сейчас пожал плечами:
— Давай…
Мальчишки вернулись в свою комнату. Валька уселся опять к окну, заметив, что Витька завалился животом на так и неубранную кровать, поставив книгу на подушку и подперев подбородок кулаками…
…Когда через три часа Валька собрался пойти порисовать, Витька всё ещё читал.
Валька взял с собой фляжку с холодным соком, несколько бутербродов. Ему хотелось поймать осень в августовском лесу. Но лес всё ещё был летним, тёплым и звонким от птиц, и Валька невольно подумал, что, может быть, лето задержится навсегда… А вдруг это — как в одной читанной книжке (на этот раз забылось и название)? Просто он умер или был убит где-нибудь на страшных дорогах или во внезапно ставшем чужом городе — и это жизнь после смерти? Рай. Непонятный, ироничный, но хороший "проводник", встреченный на полевой дороге и таинственно исчезнувший позже. Лесной кордон, молчаливый лесник, нелюбопытные люди в далёкой деревне, друг и собака…И вечное лето. Может быть, сюда придут и отец с мамой, и надо только подождать… Может быть, сюда соберутся все хорошие люди, которых он знал в жизни — подальше от паскудства, поганства, мерзости и предательства, объявивших себя единственным смыслом жизни…