— Да, — сказал Рейни. Его улыбка открыла полоску десен.
— Не говорите «да» так небрежно. Упейтесь этой мыслью. Отчайся и умри. Ну как?
— Да, — сказал Рейни, вставая.
— Нет-нет, — сказал Рейнхарт. — Отчайтесь и умрите сейчас же, пока вы среди друзей.
Джеральдина сердито посмотрела на него:
— Рейнхарт, не надо.
— Это обоснованная альтернатива, — сказал Марвин. — Общезначимая.
— Считаю, что каждый имеет право по желанию отдать концы, — сказал Богданович. — Ты хочешь, Рейнхарт, чтобы он отдал их вместо тебя.
— Ты не понимаешь, Богданович, — сказал Рейнхарт. — Это потому, что Рейни и я моралисты, а ты циник.
— Ах, Рейнхарт, — сказала темноволосая девица, — это синдром Дракулы. Напиться крови или умереть.
Рейни блеснул мертвой улыбкой и пошел к двери. Джеральдина начала что-то говорить ему, но он уже закрыл дверь.
Рейнхарт стоял посреди комнаты и смотрел на Джеральдину.
— Ну? — спросил он ее.
— Ну, — сказала Джеральдина, — ты художник-мельник. Ты его смолол.
— Не-не, — сказал Рейнхарт и неуверенным шагом направился к двери. — Я согласен с тем человеком, который сказал: «Если тебе задвинули фуфло, задвинь ему еще покрепче».
Он вышел в тихий вечер и оперся на перила лестницы над внутренним двориком.
«Отчайся и умри, — подумал он. — Мужественные слова. Отлично можно аранжировать для восьмидесяти голосов и пушки. Ди-дум-да ди-ди-ди. Отчайся и умри». Он закрыл глаза и прислушался к мотиву. Альпийские рога?
Джеральдина вышла вслед за ним.
— Это же просто несчастный сумасшедший, Рейнхарт. Не нужно рвать его в клочья.
— Ничего не могу с собой поделать, — сказал Рейнхарт. — Мне не нравится его лицо. Он похож на лжесвидетеля в деревенском суде, где разбирается дело об убийстве.
— Почему ты такой злой, детка?
— Я улетел, — сказал Рейнхарт. — Брось меня пилить.
Она повернулась и начала подниматься по лестнице.
Рейнхарт побрел за ней, не в силах оторвать взгляд от зелени внизу.
Когда он вошел в их квартиру, Джеральдина была уже на кухне. Он направился прямо к буфету, достал бутылку виски и долго стоял, глядя на нее.
— Ты сволочь, — сказала Джеральдина.
— Верно.
Он налил себе немного виски и, морщась, выпил.
— Из всех, кого я знаю, только ты один делаешься таким злым, когда накуришься.
— Этот сукин сын очень опасен, — сказал Рейнхарт. — Такие поджигают дома.
— В таком случае устрой, чтобы его посадили. Ты же свой человек у всех больших людей.
Рейнхарт поставил стакан:
— Не доводи меня, детка.
— Черт, — сказала Джеральдина. — Ты умеешь достать. Этому бедному дурачку тоже не нравится, когда его доводят.
— Значит, мы так и будем спорить из-за какого-то юродивого?
Джеральдина бросила ложку в раковину.
— Что ты будешь есть?
— Что я буду есть? — Он встал перед ней, его глаза косили. — Видишь ли, я не хочу тебя затруднять. — Он закусил губу. — Я хочу сказать, что улавливаю ноту раздражения. Я не хочу, чтобы ты думала, будто, накормив меня, ты умножаешь беды мира.
— Рейнхарт, иди к черту, — медленно сказала Джеральдина.
— Ты не думаешь, что я тебя сейчас оставлю, а, Джеральдина?
Она с удивлением посмотрела на него. Он улыбался холодной, отрешенной улыбкой.
— Я ухожу, — сказал он ей. — Уйду, напьюсь и кого-нибудь разыграю.
— Ты смотри, поосторожнее, — сказала Джеральдина. Голос у нее дрожал; Рейнхарт напугал ее. — Смотри, доиграешься так. Доиграешься до того, что тебя…
— Застрелят? — вставил Рейнхарт. — Застрелят? Почему ты все время грозишь мне смертью?
Он покачал головой, отпил из бутылки и рассмеялся.
— Ты какая-то убийца. Клянусь, того мальчика, что на тебе женился, ты убила. Заговорила беднягу до того, что он пошел и нарвался на пулю.
Джеральдина схватилась за бок и согнулась над раковиной:
— Ох, Рейнхарт.
Рейнхарт поморщился. Не то чтобы он сказал это совсем не всерьез, но все-таки, скорее, просто ляпнул.
— Я не могу спорить с тобой и с твоими месячными, — сказал он, пожав плечами.
Вдруг он увидел хлебный нож на раковине позади крана. Несмотря на пьяный туман, он заметил, что нож блестящий и очень острый. Когда Джеральдина напряглась и оперлась рукой на раковину, Рейнхарт быстро повернулся и ударил ее кулаком по щеке.
С искаженным лицом он воткнул нож в щель между сушилкой и раковиной и остервенело согнул. Лезвие сломалось. Он выбросил обломки на балкон.
Джеральдина съежилась в углу, лицом к стене. Он стоял и смотрел на нее, оцепенев от раскаяния.
И, уже уходя, сказал:
— Я думаю, нет таких стойких. Вообще нет.