Встал вопрос: кто же отныне возьмет на себя обязанности кормилицы? И, как ни странно, выбор пал на деда. Так уж в семье повелось, что наиболее ответственные и деликатные поручения всегда выпадали на его долю. Не избежал он этого и на сей раз. Гошу прикрепили к ближайшей детской молочной кухне, вручили деду хозяйственную сумку, и он приступил к выполнению обязанностей продагента.
Впрочем, агент — это сказано слишком сухо. Если поначалу Фотий Георгиевич несколько стеснялся своей новой роли (может быть, потому, что молочную кухню посещали исключительно представительницы прекрасного пола), то впоследствии он полюбил ее. Он быстро нашел общий язык с диетсестрами да и со многими постоянными посетительницами. К нему теперь здесь уже обращались как к равному:
— Хороший аппетит у вашего внука?
— Не жалуемся.
— А наш вот творожок перестал есть. Совсем забастовал.
— Попробуйте смешивать его с кефиром. Мы сделали один раз, и теперь прелесть как хорошо получается: ни ложечки творогу не остается.
— Перекармливать ребенка тоже вредно.
— Да, это уж точно!
Фотий Георгиевич вел тщательный счет полученным на кухне бутылочкам с нанесенными сбоку делениями, аккуратно сдавал порожнюю посуду, которую сам же отмывал до блеска. И девушка, работающая у раздаточного окна, хвалила его:
— Иная мать не сдает посуду такой чистой, как вы.
— Рад стараться!. — по старой флотской привычке отвечал Фотий Георгиевич.
Иногда он не успевал заехать из кухни домой и тогда брал внуково питание на работу, устраивал его вблизи компрессорных установок, где всегда было прохладно. Друзья допытывались:
— Что это ты, Фотий, все в компрессорной прячешь? Небось «Столичную»?
— Молочко прячу.
— Какое еще молочко?
— Известно какое — материнское!
Друзья хохотали, но потом, когда увидели бутылочки, аккуратно закрытые ватными пробками, примолкли. А за глаза дали Фотию Георгиевичу новую кличку: кормящий дед. Но справедливости ради надо сказать, что дома его так называли уже давно.
И Фотий Георгиевич не протестовал. Да и был ли повод для протеста, если и в самом деле он кормил беспомощного внука своими собственными руками! И испытывал величайшее наслаждение, когда тот, припав к резиновому рожку бутылочки, так уморительно чмокал губами и бессознательно чему-то улыбался…
Картина, нарисованная автором, может показаться слишком идиллической, но такова уж была натура, с которой она писалась. Фотий Георгиевич нежно полюбил внука, и тот отвечал ему такой же любовью. Невероятно, но факт: первое слово, которое довольно внятно произнес Гоша, было «дед». За мальчиком ухаживала дальняя родственница Крашенинниковых (Фотий Георгиевич овдовел очень рано). Мать и отца, вечно занятых своими студенческими делами, ребенок видел мало, и поэтому дедушка был для него самым близким человеком. Ему же был обязан первыми опытами жизни. Дед научил его плавать и нырять, ловить пучеглазых бычков, карабкаться по береговым кручам, качаться на качелях так, чтобы захватывало дух.
А потом случилось так, что отец и мать Гоши, закончив учебу, получили направление в Ростовскую область. К великому удовлетворению деда, родители оставили сына на его попечение, до того как устроятся на новом месте. Через год с небольшим устройство завершилось, и Фотий Георгиевич получил об этом письменное уведомление, в котором его также поздравляли с новорожденной внучкой. «Ну вот и славно, — отписал Крашенинников, — теперь у вас и своих забот хватает. А мы с Гошей как-нибудь одни перебьемся. Много ли двум мужикам надо?» Так «двое мужиков» — дед и внук — отпочковались, как говорят садоводы, от остальной семьи и, кажется, надолго.
Фотий Георгиевич сидел в саду на просохшей уже от стаявшего снега скамье и радовался по-весеннему припекавшему солнцу. Сегодня у Крашенинниковых выдался трудный день. По поручению правления ЖСК и личной просьбе Канюки он с самого раннего утра пробивал заявку на газификацию кооперативных домов. Дело оказалось совсем непростым. Разбросанная вдаль и вширь Галаховка требовала коммуникаций такой протяженности, что начальник межрайонной конторы газификации просто хватался за голову.
— Не могу, ничего определенного пока вам сказать не могу, товарищ Крашенинников, — твердил он. — Моя задача — обеспечить центр поселка, крупные предприятия, столовые, больницы и, конечно, детские учреждения. А с вами, дачниками, будем разбираться потом.