Теперь большую часть времени Гэмо проводил на даче, высаживая цветы, ухаживая за посаженной картошкой, убеждаясь в том, что работа на земле, казавшаяся издали такой идиллической, красивой, вблизи превращается в настоящую каторгу. В душе он благодарил бывшую Советскую власть за то, что участок, при всем при том, что Советский Союз занимал одну шестую часть суши, составлял кусок земли величиной тридцать на двадцать метров! И на таком крошечном клочке земли Валентина целыми днями стояла на четвереньках между грядок — пропалывая, разрыхляя, внося удобрения. По вечерам она мечтала вслух о целой машине навоза, которую предприимчивые дельцы развозили между домами, дразня дачников запахом и сочным видом древнейшего и лучшего удобрения. За ними тянулся мокрый след, который потом несколько дней напоминал о лучшем естественном удобрении. Но цена! Трудно было вообразить, чтобы коровье дерьмо стоило таких бешеных денег. Однако Валентина утверждала, что эти деньги с лихвой оправдаются обильным урожаем картофеля, овощей и ягод.
Пришлось сдаться. Несколько дней Гэмо таскал навоз в тележке и укладывал на краю участка. Главное натуральное удобрение мало того что воняло, оно еще к тому же немало весило, словно эти неведомые коровы испражнялись свинцом.
Однако первый урожай сильно разочаровал Гэмо и впервые всерьез заставил задуматься о будущем. Посадили десять ведер картофеля, отборного, специально ездили по рынкам в поисках подходящего сорта. Выкопали же осенью пять ведер, мелкого, самые крупные едва превосходили размер сливы. К тому времени писательская пенсия в результате инфляции превратилась в такую ничтожную сумму, что ее едва хватало на оплату квартиры и электричества.
Когда-то Гэмо мечтал о том, что, выйдя на пенсию, которая по его прикидкам будет вполне достаточной, чтобы жить вдвоем, он начнет писать о чем хочет. Так сказать, в свое удовольствие. Особенно его прельщала возможность написать своего рода комментарии к собственным книгам, неторопливые раздумья о том, что удалось, что не удалось, самому неспешно проанализировать свои промахи и редкие удачи.
Поступающие из-за границы гонорары в любое время могут прекратиться. И тогда им с Валентиной придется либо сесть на шею детям, либо попросту голодать. Кто-то из писателей уже откровенно бедствовал, распродавал библиотеку… Но книги, собранные десятилетиями, уже никому не были нужны. Широкий читатель жаждал другого чтива. Самое удивительное было в том, что новые, так называемые демократические власти, громогласно декларируя грядущий расцвет новой культуры в новых свободных условиях, равнодушно смотрели на то, как деляги захватывали издательства, наводняли прилавки книжных магазинов такой откровенной халтурой, которой в цивилизованном обществе стыдятся.
В довершение всего сгорел Дом писателя. Прекрасный особняк, когда-то принадлежавший графам Шереметевым, за одну ночь выгорел так, что речь могла идти только о восстановлении дворца заново, а не о ремонте. А денег на это ни у писателей, ни у города не было.
Ощущение крушения, напрасно прожитой жизни все чаще преобладало в настроении Гэмо.
Так называемая авангардная литература неожиданно, при явном отсутствии широкого читателя, заполонила страницы толстых литературных журналов. Их авторы удостаивались литературных премий за книги, представляющие, к примеру, продырявленный том, в отверстие надо было опускать специальный шарик, который показывал, какую страницу, какое стихотворение надобно читать.
Разумеется, Гэмо на такие ухищрения совершенно не был способен, да и ходить и выклянчивать издание у новых владельцев издательств, для которых главное — крупно заработать, он не мог.
В стране творилось нечто невообразимое и невероятное, и все это под истошные вопли двух сторон: демократов и коммунистов. Каждая сторона радела о бедных, об умирающих от голода пенсионерах. Накал страстей достигал своего пика в период выборов. Бедный избиратель не знал, за кого голосовать: кандидаты обещали невероятные блага… Но проходили выборы, и все оставалось по-прежнему. Так называемые свободные средства массовой информации — газеты, радио и телевидение — откровенно плевали на общественное мнение, преследуя какие-то свои особые цели.
По вечерам, при осеннем ветре, высокие деревья шумели за стеклами веранды и большие капли дождя громко стучали по железной крыше. Обладание собственным домом прибавляло чувство независимости и собственного достоинства, и, наверное, именно этого и остерегались большевики, когда запрещали творческим работникам строить собственные дома, приобретать их.