В редакционной комнате, с роскошным видом из огромного зеркального окна на Невский проспект и Казанский собор, сидели три женщины и один мужчина.
Представившись, Незнамов сказал:
— Я ищу редактора Владимира Ринтелена.
— Это я! — быстро отозвался мужчина, занимавший стол у окна.
Он встал и пригласил Незнамова в небольшой холл с диваном.
Усевшись рядом, спросил:
— Что вас интересует? Если последние издания учебников, то я их принесу.
— Нет, — остановил его Незнамов, — меня собственно интересуют не сами учебники, а его авторы… Дело в том, что я собираю материал о первых изданиях на чукотском языке, точнее о тех, кто принимал в этом участие… Вам знакомо такое имя — Юрий Гэмо?
Владимир Ринтелен выглядел молодо и спортивно. Особенно молодо выглядели пухлые, покрытые темным румянцем щеки.
Он наморщил лоб, задумайся.
— Юрий Гэмо… Юрий Гэмо… — несколько раз повторил он. — Надо посмотреть в старых изданиях. В какие годы он работал в издательстве?
— Сразу после войны… Он учился на северном факультете университета… Вы знаете, что был такой факультет?
— Конечно… Правда, я уже учился в Герценовском. Извините, я много лет занимаюсь чукотскими и корякскими учебниками, но такого имени не встречал среди авторов и переводчиков, — Владимир Ринтелен усмехнулся. Улыбка у него была застенчивая: — Прошу прощения, сейчас такое время, много самозванцев появляется. Я тут как-то видел афишу: «Мировая сенсация! Великий Шаман Чукотки Оюн-оглы! Дает представления, лечит все болезни, даже алкоголизм». Пошел из любопытства. И понял, что никакой он не чукча! И даже не якут, хотя часть имени — Оюн — якутская. Но оглы — это уже азербайджанская или турецкая составная часть. Подозреваю, что это европеец, но загримированный. Мне стало так смешно, что во время сеанса я громко захохотал! А там такие плечистые ребята! Надавали мне в шею, вытолкали из зала кинотеатра «Ладога». А ведь полный зал был, хотя билеты и не дешевые!
Незнамову не хотелось выглядеть в глазах этого симпатичного человека покровителем какого-то жулика, и он осторожно сказал:
— Вы знаете, возможно, я ошибаюсь… Может быть, он и не чукча.
— Судя по фамилии, он — чукча! — уверенно заявит, Ринтелен. — Гэмо в переводе на русский означает Незнаемый…
Незнамову показалось, что сердце у него остановилось. Кровь отхлынула от лица, и прошло какое-то время, прежде чем он снова нормально задышал. От проницательного Ринтелена не ускользнуло его состояние, и он сочувственно спросил:
— Ван худо?
— Нет, ничего, прошло, — отдышавшись, попробовал улыбнуться Незнамов. — Такая жара, дышать нечем…
— Да, — мечтательно протянул Ринтелен, — в такую жару хорошо бы за город, в лес, в зеленое поле. А лучше всего — в тундру, хотя там сейчас от комарья нет спасу. Идеальное место — берег Ледовитого океана! Как вспомню родной Энмелен, даже в такую жару становится легче.
— А Юрий Гэмо был родом из Уэлена, — зачем-то вспомнил Незнамов.
— Уэлен — одно из самых замечательных мест на Чукотке, — сказал Ринтелен. — Я там был всего один раз, и мне очень понравилось, и народ там какой-то особенный… Наверное, потому, что они живут как бы на большом пути между Азией и Америкой. Строго говоря, в этническом отношении, они народ смешанный. Смешанный с соседями — науканскими эскимосами. У них было так заведено: почти каждый уэленский мужчина брал жену из Наукана. Уэленцы раньше многих соплеменников познакомились с русскими, и вообще европейцами. Они перенимали много нового. У них был единственный на всю Чукотку шаман Млеткын, который знал русскую и английскую грамоту, языки, пользовался научными приборами, барометром, словом, слыл прогрессивным человеком. Ездил в Москву, встречался с Калининым… Но в чем-то не сошелся с большевиками. Его объявили врагом народа и расстреляли.
Незнамов не стал говорить о том, что Млеткын — родной дед по матери Юрия Гэмо.
Он попрощался с Владимиром Ринтеленом и вышел в густое жаркое пекло городской улицы.
Перейдя Невский, Незнамов нашел место на скамейке у фонтана и прикрыл глаза. Недалеко от памятника полководцу Кутузову коммунисты проводили митинг. Над небольшой кучкой людей висели два выцветших красных флага, но слова не могли пробить густоту жаркой влаги и доносились до Незнамова неразличимым гулом, не мешая думать.