Окутывая себя клубами ароматного сигарного дыма, глядя на посетителя сквозь затемненные стекла очков в тонкой золотой оправе, Борис Александрович заговорил отечески хрипловатым, низким голосом:
— Вы — человек, насколько мне известно, образованный… А вот понять роль писателя в современном советском обществе не можете или не хотите… Что толку в разгребании грязи и в смаковании разных упущений, которых, я признаю, хватает в нашей жизни? Долг советского писателя, я подчеркиваю, советского писателя, состоит в том, чтобы воспитать нового человека на положительных примерах. Вы учились в университете и знакомы с методами социалистического реализма. Вот и применяйте эти методы в своем творчестве, а не поддавайтесь дурному примеру некоторых наших литераторов, взявших за правило ругать все советское… Диссидентов у нас и так полно, не хватало еще, чтобы им стал чукотский советский писатель…
Гэмо слушал Бориса Александровича и вспоминал, как ездил на собаках с бабушкой в Наукан. Дорога шла под черными скалами Сенлун, и время медленно бежало в такт собачьему бегу и неспешным бабушкиным легендам. О каждой скале, ложбине, застывшем и сверкающем льдом водопаде у нее было примечательное повествование. За Сенлуном на ровном плато высоко в море отдельно стояла скала — Вечно Скорбящая Женщина. Согласно преданию — в камень превратилась жена охотника, так и не вернувшегося в родную ярангу с покрытого льдом моря. Тишина под скалами была такая, что было слышно шуршание текущего снега по льду замерзших потоков. Над нависшими обрывами виднелись развалины древних жилищ, где обитали воины, защитившие родные села от врагов. У бабушки было достаточно разума, чтобы не подчеркивать, кто именно сражался с древними чукотскими воинами. Это могли быть и русские, и эскимосы в те давние времена, когда не существовало такого понятия, как дружба народов.
Науканские родичи встречали уэленцев с плохо скрываемой досадой: приезжали в самое худое и голодное время, в середине зимы, когда зверь уходил далеко от уэленских берегов. И все же гости никогда не возвращались с пустыми руками, и часто обратный путь с отяжелевшими нартами занимал больше времени под лунным светом и сполохами полярного сияния.
Гэмо не очень любил эти поездки из-за явно унизительного их характера. Гораздо веселее было посещать Наукан во время весеннего моржового промысла, когда на берегу горели костры, а в небольшом школьном здании гремели бубны, и уэленцы и науканцы состязались в танцах и песнях, сохранившихся со времен немирного соседства.
Глядя на упитанного, гладко причесанного, не скрывавшего своего самодовольства и превосходства Бориса Александровича, слушая его ровно льющуюся речь, которую хоть печатай без всякой правки на газетных страницах, Гэмо думал о том, что он уже никогда не приедет в Наукан ни на собаках, ни на охотничьем вельботе. И, как ни странно, все, что говорил главный редактор, не вызывало внутреннего протеста, потому что нужда в новом человеке в стране была огромна и почетно было чувствовать себя среди тех, кого называли инженерами человеческих душ. Вот только где-то в глубине души таилась боль и тоска по уничтоженному прекрасному Наукану, где люди жили на уровне полета птиц, где в открытых ветрам скалах таилась часть корней самого Гэмо.
Конечно, наивно было надеяться, что такая статья будет напечатана. Маленькая несправедливость на фоне больших задач и великих достижений должна быть мужественно пережита и забыта.
Науканцы, похоже, с запозданием поняли, как их изощренно и жестоко обманули, навсегда лишив родины. Эта обида и боль выплескивалась в часы пьяного угара, благо источник напитка забвения располагался довольно близко, и зимой добраться по льду замерзшего залива Лаврентия до вожделенного магазина, где, в отличие от села, спиртное продавалось во все дни недели, для арктического охотника не представляло никакого труда. Многие добровольно уходили из жизни, иные всеми правдами и неправдами переселялись в Уэлен, бухту Провидения, пока районное начальство, напуганное необычной волной протеста и недовольства таких всегда покорных эскимосов, не выстроило им панельный дом-барак в районном центре, поселив в них науканцев.
Гэмо рассказал о своем разговоре с главным редактором «Литературной газеты» жене.
— А ты напиши об этом художественное произведение, а не статью, — посоветовала она.
Поразмыслив, Гэмо понял, что и художественное произведение на эту тему вряд ли будет опубликовано.