А между тем благоприятные предвестия доносились отовсюду. Оба литературных издания — «Литературная Россия» и «Литературная газета» поместили обширные хвалебные статьи о творчестве Гэмо, по радио часто звучали его произведения, телевидение приглашало на разного рода передачи, брали интервью.
Снег не удерживался на асфальте, и город никак не мог обрести праздничного вида. Обилие красных флагов и транспарантов, расцвеченный вымпелами на вечной стоянке революционный крейсер «Аврора», гирлянды электрических лампочек, развешанных поперек улиц, грязная снежная жижа, с журчанием уходящая в канализацию… и непрерывный дождь со снегом не способствовали праздничному настроению жителей колыбели революции.
Решение Комитета по Государственным премиям объявлялось в канун годовщины Великой Октябрьской социалистической революции, и, разумеется, Гэмо ожидал этот день с таким нетерпением, что потерял и сон, и аппетит. Несколько раз порывался выпить, но нежелание показать свою слабость перед женой удерживало его.
Гэмо уселся перед телевизором ближе к девяти часам, когда транслировалась информационная программа «Время».
Пропуская мимо ушей сообщения о трудовых успехах страны, коллективов трудящихся, посвятивших свои достижения наступающему главному празднику страны, он весь напрягся, когда диктор торжественным голосом начал читать постановление Центрального Комитета КПСС и Совета министров о присуждении Государственных премий в области литературы и искусства. С каждым произнесенным именем сердце у Гэмо сжималось до боли. Но вот были названы все новые лауреаты, а своего имени он так и не услышал. Может, он пропустил в волнении?
Всю ночь он ворочался в постели, а поутру, едва дождавшись открытия киосков, отправился за газетами. Накупив ворох центральных и местных, еще в лифте начал разворачивать их.
Потом, уже дома, закрывшись в кабинете, Гэмо изучил Постановление от первой до последней строчки, словно его имя каким-то образом могло затеряться среди других счастливчиков. Он даже изучил списки тех, кто получил премии за кино, архитектуру, живопись и музыку: может, его по ошибке отнесли не туда? Но тщетно. Не было даже близкого намека на его имя. Еще раз, внимательно прочитав список писателей, удостоенных высокой премии, Гэмо обратил внимание на то, что в нем возникло имя узбекского поэта Рамза Бабаджана, которого ранее, в предварительных списках не было. Ясно было, что оно появилось в последнюю минуту и Комитет отдал узбеку предпочтение перед чукчей.
От чувства обиды, унижения слезы подступили к горлу, и на вопрос Валентины, что случилось, он молча протянул газету.
— Я другого и не ожидала, — спокойно сказала она. — Удивительно не то, что тебе не дали премии, а то, что ты так переживаешь… Хочешь вина?
— Нет уж! — громко, почти криком ответил Гэмо. — Я не буду из-за этого напиваться! Как-нибудь переживу!
— Вот и молодец! — весело произнесла Валентина. Она с одобрением посмотрела на мужа, и у Гэмо несколько отлегло от сердца.
Нельзя сказать, что Гэмо так уж равнодушно пережил свою неудачу. Обида сидела глубоко в сердце и, бывало, неожиданно давала о себе знать.
После Нового года Гэмо был в Москве по издательским делам. Он зашел в Союз писателей и на просторной площадке второго этажа Правления столкнулся с Георгием Мокеевичем Марковым, тогдашним председателем Союза писателей и заодно Комитета по Государственным премиям.
Он тепло поздоровался с Гэмо и пригласил к себе в кабинет. Попросил секретаршу принести чаю. Спросил о творческих планах, об изданиях. Когда был выпит чай, Георгий Мокеевич виновато произнес:
— С твоей премией получилось вот что. Список уже лежал на подписи у Председателя Совета министров. Но тут позвонил Первый секретарь ЦК Компартии Узбекистана и сообщил, что республика в этом году собрала рекордный урожай хлопка. Надо отметить и узбекскую литературу, которая сыграла не последнюю роль в поднятии трудового настроения хлопкоробов… Вот так… Политика, ничего не поделаешь… В следующий раз, обещаю, я все сделаю, чтобы тебе дали премию. Ты ее заслужил давно.
Гэмо вздохнул и сказал:
— Ничего не выйдет.
— Почему? — удивился Георгий Мокеевич.
— Потому что на Чукотке никогда не вырастет хлопок!
Незнамов уже не искал самого Юрия Гэмо, даже его следов, а лишь пытался себе представить его городское окружение. Он отказался идти в другой Музей этнографии, Кунсткамеру, где, по словам Зайкина, находился хороший отдел первобытных народов не только Сибири, но и всего остального мира.