V
Учитель Нильс Фискер вышел на прогулку, хотя бушевала метель, — он даже любил такую погоду, любил ураганный ветер, вызывавший на бой, хлеставший по лицу, чтобы принудить человека повернуться спиной и обратиться в бегство.
— Ему бы только свое упрямство и строптивость показать, — говорили люди, когда он, продираясь сквозь непогоду, шел мимо их окон. — Он обязательно найдет против чего взбунтоваться, иначе ему и жизнь не мила!
В этой его потребности во всякую погоду бродить по полям и лесам его маленькая жена усматривала признак бесстрашия.
— Мало тебе того, что с людьми воевать приходится, — не то увещевая, не то с укором говорила она.
Нет, Нильс Фискер никогда не уставал от борьбы, сколько бы, с кем или с чем ни приходилось вести ее. И его маленькая жена гордилась этой его чертой.
Теперь Нильс сверх всего еще бился над задуманным романом. Он вставал с зарей и во время своих утренних скитаний ратоборствовал с материалом, возвращаясь домой в отчаянном настроении. Он хотел написать книгу, которая бы на примере его собственной жизни показала мученический путь новых идей, книгу о распятии и победе — поздней победе, которая опоздала, потому что прогресс успел уже родить новые идеи и новых мучеников за них. Роман о трудолюбивом животном с ленивым умом — о человеке!
— Разве ты и писатель тоже? — изумленно и обрадованно спрашивала маленькая Петра.
— Не знаю, это покажет будущее. Только когда книга написана, можно сказать, писатель ли тот, кто ее сочинил, или не писатель. В том значении, какое это слово приобрело сейчас, меня не прельщает честь принадлежать к писательскому цеху. Нынешние писатели — это люди, которые, сидя в крематории, выписывают орнаменты на урнах с пеплом мертвецов. А у меня нет никакого желания тащиться в обозе. Лучше уж быть как барды в старину, которые шли впереди отряда и своими песнями зажигали сердца воинов. Куда мне в уникумы лезть, не гожусь я для этого, — с улыбкой продолжал он, обнимая за плечи свою Петру. — Я уродился ни в мать, ни в отца, как говорят крестьяне; во мне слишком крепко засел пролетарий, откуда бы он там ни взялся. И должен признаться — считаю честью этот «позор». Мне важнее для души черный хлеб, а не изысканные кондитерские изделия.
— А что такое уникум? — спросила Петра; она поняла едва половину из того, о чем говорил Нильс.
— Теленок о двух головах или человек о шести пальцах на каждой руке! Да ты, наверно, не раз видала таких на ярмарках, — сказал Нильс, греясь у печки.
— Но какой в них толк? Они отвратительны! — испуганно сказала Петра, приходя в ужас от одной мысли, что нужно еще тратить слова на объяснение, почему не хочешь иметь какое-либо дело с такой компанией.
— Ну конечно, они отвратительны, как все ненормальное. Человек-змея, который так изгибается, что может просунуть голову между собственных ног, или танцовщица, которая подбрасывает ноги до самой головы, — то и другое, надо сказать, одинаково противно. Это фокусники, а у простых, естественных людей фокусники всегда вызывают брезгливое чувство; по крайней мере на меня они так действуют. И я молю бога, никогда не называться писателем в теперешнем смысле слова. Если мы доживем когда-нибудь до такого общества, где все будут людьми, то тогда, мне думается, понятия писатель и человек, в полном и лучшем смысле этого слова, будут означать одно и то же. И я тогда с большой радостью назовусь писателем.
Нильс вернулся домой весь засыпанный снегом, с раскрасневшимся лицом.
— Долго же ты сегодня гулял в такую непогоду, — сказала Петра, беря у него из рук пальто, чтобы повесить его просушить возле печки.
— Ничего, Петра, зато я сегодня вернулся с богатой добычей! — сказал Нильс Фискер и сел к столу, на котором его ждал завтрак: горячее молоко, хлеб, масло. — Сегодня я увидел датскую крестьянскую страну, как она, распростертая, лежит перед лицом господа, просвещенная, богобоязненная и трудолюбивая — самая культурная в мире. И теперь я знаю: мы тут, на нашей родине, спим сном праведников, и пока что нас ничто не может разбудить. Можешь себе представить, какие чувства вызвали слухи о войне? Радость! Понятно тебе? Люди радуются тому, что цены на продукты подскочат, что, мол, хорошие времена наступают для крестьян! Радуются совершенно открыто, публично говорят об этом первым встречным, даже не понимая, что если еще, в самом крайнем случае, об этом можно подумать про себя, то вслух произносить такие вещи уж никак невозможно. Что одному крышка, то другому пышка, как говорится. Хорошие времена наступают для воронья и крестьян-богатеев.
— Значит, тут уж во всяком случае они не спят, — наивно заключила Петра.