Мария лишь улыбалась понимающей, снисходительной улыбкой. Ее муж — самый хозяйственный крестьянин на свете, с какой же стати ей в таком случае затруднять себя какими-то денежными заботами? Какая цена тогда всей его хозяйственности? Смешно слушать его хвастливые намеки, что ему, мол, передохнуть некогда от забот об ее отце и брате и неизвестно еще о ком... Он совершенно забыл, что у него гроша за душой не было, когда он получил весь этот хутор, что хутор достался ему даром. Он, правда, исправно платил по своим закладным, — за исключением двадцати тысяч, составляющих долю наследства брата, по которым он не очень исправно платит проценты. Вообще говоря, его ни в чем упрекнуть нельзя, для себя лично он ничего не требует; все деньги, взятые взаймы, он целиком вложил в хозяйство. Мария ни во что не вмешивалась и не вмешивается — это его дело, он в нем понимает больше, чем она. Так пусть скажет спасибо., что она ни в какие его махинации не суется, и пусть в таком случае сам и расхлебывает все, нечего ему вдруг являться с требованием, чтобы она разделила с ним убытки. А на чем же экономить? Нет, пока ее слово еще имеет какой-нибудь вес на хуторе, люди их будут получать приличное пропитание. Никогда ей в голову не придет вырывать у них изо рта ломоть хлеба или сопровождать каждый глоток, который они делают, размышлениями: «Вот Сэрен Йепсен опять уже съел целых пять эре!»
Стоило лишь завести об этом речь, как Мария начинала горячиться. С трудом согласилась она заменить для батраков масло маргарином; Йенсу Ворупу пришлось с карандашом в руках доказывать ей, что потребление масла, а не маргарина, составит ежегодную разницу в четыреста — пятьсот крон, то есть сумму, равную процентам с десяти тысяч крон. Но дальше этой экономии дело не пошло. А когда Марии стало ясно, что отец уже давно, оказывается, не получает полагающегося ему содержания, она еще усерднее, чем раньше, стала снабжать его продуктами.
— Старики не должны испытывать лишений оттого, что мы, быть может, слишком широко размахнулись, — говорила Мария.
Йенс Воруп признавал, что она права.
— Нехватка у нас только временная. Через две-три недели можно будет начать поставку свиней, а тем временем подрастет новая трава. Нынешней весной сравнительно большой отел коров, и все они стосковались в своих зимних стойлах, рвутся на свежую травку. Все и вся точно сговорились сейчас отравлять нам жизнь. Но мы с тобой и не подумаем унывать, правда? — Он взял ее за руку и тепло заглянул в глаза.
Мария кивнула.
— Для уныния и причин никаких нет. Мы ведь состоятельные люди, — сказала она.
— Да, да, с виду все это так. Хозяйство богатое и оборот его большой. Но тем не менее можно легко вылететь в трубу, если, скажем, наличные деньги выйдут.
— Вылететь в трубу? — Мария взглянула на Ворупа. У нее слегка зарябило в глазах. — Ты ведь не серьезно это говоришь?
— Ну конечно, нет! — Воруп успокаивающе улыбнулся. — Но довольно мерзко себя чувствуешь, когда заморожено чуть ли не каждое эре.
Хорошо, но почему же он обязательно должен доводить себя до крайности, почему у него никогда нехватает терпения придержать какую-то сумму денег, вместо того чтобы тотчас же, едва только грош заведется в кармане, пускаться в новые предприятия?
— Если дело только в этом, попроси отца — он выручит тебя деньгами. Может быть, у него нет наличных, — а это вероятнее всего, — но ведь усадьба его свободна от долгов, — сдержанно сказала Мария.
Она, конечно, знала, что Воруп неохотно пойдет на это, особенно если ему самому придется обращаться к тестю. Но тут Мария была неумолима: нужна ему помощь отца, пусть обращается сам к нему, нечего посылать жену.
— Ты не забыл, что сегодня нужно представить отчет в объединение по заготовке кормов? — сказала она, чтобы подтолкнуть его.
— Ты права. Тогда я уж по пути загляну и к старикам, если ты соберешь для них что-нибудь.
Мария уложила масло и другие продукты, и вскоре Йенс Воруп уже скакал верхом по полям, направляясь в деревню.
Был настоящий весенний день, попеременно то брызгал дождик, то светило солнце. Снег с полей сошел, и земля начала бродить; она напоминала взошедшее на дрожжах тесто, теплое и рыхлое. То там, то здесь поднимали свои головки одуванчики и маргаритки. Маленькая русская лошадка неохотно скакала по размягченной земле и все норовила пойти по небольшой насыпи между полями. Йенс Воруп предоставил ее самой себе и погрузился в свои деловые размышления. «Состоятельные», сказала Мария. Но кто это состоятельные? Если бы ему пришлось сию минуту перед кем-нибудь отчитаться в положении своих дел, картина получилась бы, пожалуй, неприглядная. Но пока хозяйство идет полным ходом, они, разумеется, могут называть себя состоятельными, это верно!