Рейнер не поднялся с места, лишь поставил локоть на стол и небрежно потер лицо ладонью. Гейтс и Уиллис смотрели на него, а он прислушивался к шагам проходивших мимо людей. Это продолжалось секунд пятнадцать. Если бы его снова поймали, то уже не посадили бы в самолет T.O.A. Его довезли бы, как минимум, до Панамы, и Катачунга оказалась бы потеряна навсегда.
И еще Рейнер следил за Уиллисом, особенно за его руками. Если он сделает какой-нибудь знак патрулю, то Рейнер все равно успеет в кровь разбить физиономию агенту охранной службы, прежде, чем на него наденут наручники.
– Так о чем мы говорили? – спросил Гейтс, и Рейнер чуть не рассмеялся. Гейтс, похоже, волновался больше, чем он сам. Плохая реклама и все такое. – Вы сказали это от всего сердца, Рейнер, и я буду говорить с вами так же прямо. Уиллис сообщил мне, что вы узнали одного из пассажиров. Женщину. Это из-за нее вы так настойчиво стремитесь остаться?
Руки Уиллиса были неподвижны. Кулак одной принужденно свешивался с подлокотника, другая держала стакан. Но эта непринужденность не успокаивала.
– Нет. – Рейнер хорошо расслышал вопрос Гейтса, но ему потребовалось несколько секунд на этот простой ответ: Он представил себе ее лицо так же ясно, как если бы она сидела за этим столиком. Он не мог сказать, насколько ее красота повлияла на его решимость остаться в Пуэрто-Фуэго. Но благодаря ей Катачунга из дымящейся кучи камней превратилась для него в то, чем являлась теперь. Поэтому этот ответ был единственно возможным. Не мог же он ляпнуть Гейтсу: «Я остался ради Катачунги».
Ноги прохожих шаркали по камням тротуара, их тени двигались по стене в причудливом медленном танце. Пожалуй, это точка принятия решения.
Внезапно Уиллис затараторил по-испански:
– Я просто не понимаю, как кто-нибудь может говорить, что Турано лучше работает с плащом, чем Эль-Волет, особенно если посмотреть на них в один и тот же день на одной и той же арене и с одинаково хорошими быками. Вот со шпагой – это да! Турано может убить с первого удара и обратить в поэзию свое дурацкое размахивание плащом.
Боковым зрением Рейнер увидел серовато-коричневый цвет униформы и белые аксельбанты. Мундиры позаимствованы у тамбурмажора из набора оловянных солдатиков.
– Вот я однажды видел, как он делал полуверонику перед трехлетним быком – как взбесившийся мотылек! Если бы перед ним был четырехлетка, то он бы перелетел через барьер, а бык вытер бы себе нос его плащом… впрочем, пускай он сам об этом волнуется. Руки-ноги на месте, точный глаз, но нет мужества Да.
Рейнер поглядел на тротуар. Да, они заглядывали прохожим в лица, но не обратили особого внимания на этих троих, сидевших за столом: если люди скрываются от полиции, они не станут тратить время на обсуждение боя быков.
Ему стало стыдно перед Уиллисом. Рейнер терпеть не мог подозревать невинных.
– Я очень признателен вам, Уиллис.
– Не стоит. Но боюсь, вы все равно будете настаивать, что Турано умеет работать с плащом.
– Насколько это было опасно? – спросил Гейтс, обращаясь к Уиллису.
– Трудно сказать, мистер Гейтс. В этом городе столько всего происходит, что любой может сбиться с пути истинного.
– Возвращаясь к вашему вопросу, – сказал Рейнер, – я остался здесь, потому что хочу знать что же все-таки случилось с «Глэмис Кастл». Эта авария волнует меня так, словно она случилась вчера. Вы дали мне клубок, который нужно распутать, и я уже добрался до середины.
– В распутывании узлов есть что-то привлекательное, – согласился Уиллис с легкой улыбкой.
– Все это очень хорошо… – начал было Гейтс.
– Нет, сэр. Эта история воняет. Почти сто человек лишились жизни, тысяча охвачена горем. Я был в Сан-Доминго в тот самый день и должен был лгать людям, ожидавшим своих мужей, матерей и сыновей, которые уже никогда не прилетят. Один человек пытался покончить с собой; я потом видел его в больнице. Он выглядел живым, но был по сути мертв. Неужели вы хотели бы…
– А теперь, Рейнер, постарайтесь успокоиться. Вас сильно помяло лавиной, но нам следует сосредоточиться. Уиллис был прислан сюда, чтобы принять у вас это дело и продолжить его. Он – профессионал высшего класса. Неужели вам не будет достаточно прочесть рапорт об этом случае, когда все прояснится?
Рейнер взглянул в квадратное умное лицо.
– Оно прояснится?
Рейнер начал мало-помалу терять ощущение реальности. Не считая перерыва на подобие конца света, когда вокруг него с горы, гремя, катились валуны, он непрерывно ломал голову в поисках путей, которые хоть куда-нибудь могли бы его привести. Возможно, он переутомился. Его почти потрясло открытие, что Уиллис был его другом, а не врагом. Он ошибался. Он мог ошибаться и насчет Гейтса. Несколько часов назад он кричал на одного незнакомца в доме другого незнакомца, требуя ответа: что случалось с самолетом? И доктор сказал ему: «Если вы останетесь в этой стране, вас обязательно убьют». Совсем скоро, послезавтра, в восемь утра его начнут искать по всей стране. Что еще он мог надеяться узнать, когда будет озабочен только одним: как не попасться? Почему бы не позволить Уиллису заняться этим делом и спокойно найти ответ?
Теперь и его собственный рассудок стал выступать против него.
– Послушайте, мистер Гейтс. – Рейнер чувствовал, что усталость уже возвращается: он нуждался в большем отдыхе, чем два часа сна в доме ван Кеерлса. Он действительно не знал, что говорить Гейтсу. Все факты и связи были у него в памяти, но чтобы понять их, ему предстояло еще как следует подумать самому. – На этом побережье очень жарко, а я почти не спал, но есть кой-какие факты, о которых я собираюсь вам сообщить. Сегодня я видел человека, бывшего на борту самолета и говорил с ним. Я назвал его по имени, и он согласился.
– Кто это?
– Полковник Хуан Ибарра. Уцелевший. Оставшийся в живых.
– Вы уверены, Рейнер? – резко спросил Гейтс. Он был взволнован настроением Рейнера и возбужденной интонацией его слов, но старался сам сохранить спокойствие. Что-то очень задело этого жесткого человека.
– Уверен. Я узнал его в ту же секунду, когда увидел, и спросил, что случилось с самолетом. Я сказал ему, что знаю его имя – потому что оно было написано на обороте фотографии, найденной в архиве местной газеты. Он – один из уцелевших.
– А женщина?
– Ее я тоже узнал, даже в свете уличных фонарей, неподалеку отсюда, на этом самом тротуаре. Мадемуазель Жизель Видаль. – Он перегнулся через металлический столик и взглянул в глаза сидевшему с непроницаемым видом Гейтсу. – Я выяснил, какой у нее автомобиль – белый открытый «мерседес» – и три дня высматривал его в полевой бинокль. Только тогда мне удалось вновь его увидеть. Три дня в этой жаре. Вы, вероятно, не знаете, что это значит?. Потом я пошел вслед за ней в ресторан и разглядывал в течение часа прежде, чем заговорил. Позапрошлой ночью я встретил ее снова в том же самом месте – она находилась так близко от меня, что я мог бы дотронуться до нее! Она…
– Достаточно, Рейнер!
– Достаточно?
Двое мужчин мрачно смотрели на него и молчали. Рейнер понял, что всем телом навалился на стол. Он кричал на Гейтса? Он выпрямился, глядя на наручные часы Гейтса, на расслабленно повисшую руку Уиллиса, на полупустой стакан перно. Откуда то донесся его собственный голос, спрашивавший, уже без всякого пыла: – Разве не за этим меня посылали? За доказательствами?
Ответа не последовало. Рейнер понял, что слишком много говорил об этой женщине. Слишком много. Теперь уже не имело значения, что он мог им сказать: они не поверили бы ему. Он закрыл глаза. Конечно, как это могло выглядеть с точки зрения Гейтса? Перед ним был Рейнер, похожий на бродягу, его разыскивала полиция, он сказал президенту компании, что не доверяет ему, напрашиваясь на увольнение. Откуда Гейтс мог знать, что он не спятил, проведя месяц в этой убийственной жаре? Может быть он примкнул к какому-нибудь антипрезидентскому движению, с которым оказалась связана женщина, о которой он столько наговорил? Какие он мог доказать свое здравомыслие?