«Когда-нибудь этот миропорядок измениться, - говорил Старейшина тихим надтреснутым голосом. – И тогда мы поквитаемся с вами за отнятые жизни!»
«Уйди с дороги, смердящее отрепье, - обычно отзывался Ангел Смерти, брезгливо оглядывая одного из нас с головы до пят. – Нынешний миропорядок может сгинуть во тьму, но вы всегда останетесь лишь пылью и тленом, в то время как мы будем и в ином мире исполнять волю Верховных!»
Мое рабочее место находилось у самого входа в Город, поэтому я часто становился свидетелем подобных встреч. В последнее время Старейшин рождалось все больше, и все чаще наведывались Ангелы Смерти, уничтожая юных парней огненными клинками. Новорожденные Старейшины кричали от боли и мук, терзавших их душу, не понимая, за что их сжигают заживо, но противиться не могли.
Очередной скрип петель оповестил, что у врат гость, но я не поднял головы, прислушиваясь к разговору и делая вид, как упорно занят работой.
«Вы упустили кое-что! – голос показался мне незнакомым. Ангелы Смерти никогда не строили бесед таким образом. – В Римини скоро произойдут события, которые спровоцируют изменение хода истории. Не допустите этого!»
«Старейшины не сражаются за правое дело, - проскрипел в ответ древний, наизусть зачитывая очередное правило из Свода. – Мы не имеем права вмешиваться в дела земные, для этого у Верховных существуют Ангелы Смерти»
«В этот раз все иначе, брат Умбра, - поспешно возразил гость, имени которого я так и не узнал. – Огненные мечи могут сжигать дотла, но они не принесут мира. Только ваши дети способны остановить беду»
«Пепел и пыль не принесут земным ничего, кроме тлена и пепла!» – резонно возразил Старейшина. Он всегда говорил исключительно правилами из Свода, забыв, что существуют и другие способы общения.
«Не помогут Старейшины, вмешаются Верховные. Они сотрут этот мир и сотворят новый. Они уничтожат все, что мы хранили тысячелетиями. Не позволяйте им этого! Не отнимайте у нас шанс!»
Ответа Старейшины я не услышал, но через несколько бесконечно долгих дней меня призвали к древнему и дали задание: найти девушку Соню и убить ее прежде, чем она станет Ангелом Смерти.
Продолжение
(от лица Паши)
Ненавижу Италию!
Именно такие слова приходят на ум при виде узких улочек, старых каменных зданий с арками - как будто итальянцы не признавали четких углов, придавая всем входам и выходам смягченную форму - и толпам туристов. Я и сам когда-то прилетел в Италию для того, чтобы слоняться от одного памятника архитектуры к другому, восторгаясь посыпавшимся каменным мостом, соединявшим старый и новый Рамини, глядя во все глаза на утонченные скульптуры и известные всему миру полотна. Тогда в крови бурлил адреналин, вызванный прикосновением к духовной жизни Италии, сейчас я видел лишь приземленные вещи, которые раздражали, угнетали и доводили до бешенства. Ляля моего настроения не разделяла.
-О! – вскрикивала она от умиления, по нескольку бесконечных минут разглядывая очередного пухлощекого ангелочка. – Он такой милый, правда же?
Я скрежетал зубами, сжимал кулаки, но соглашался со всем, что она произносила, не улавливая и половины сказанного. Сейчас все мои мысли сосредоточились на Соне, как на магните притяжения, который все тянул и тянул меня куда-то. Я чувствовал, что она жива, знал это, словно внутри работал механизм, четко считывающий каждый вдох и выдох любимой.
«Любимая! – прошептал одними губами, машинально останавливая взгляд на целующихся парочках, которые селфились в обнимку на фоне достопримечательностей Старого города. – Когда я, наконец, признал, что чувства к Соне переросли из дружеских в нечто большее? Когда перестал обвинять себя в том, что схожу с ума по лучшей подруге?»
В памяти моментально всплыло лицо Сони: идеальный овал с правильными чертами лица, милая улыбка, словно приправленная вечной грустью, ее слегка удивленный взгляд огромных синих глаз, направленных вглубь себя. Соня всегда смотрела на собеседника с вопросом, как и на мир вокруг, ожидая новых ударов судьбы. Она сама признавалась мне, что после смерти Игоря ощущала глубокую тоску, которая отрешила ее от будничных проблем, оставляя где-то на грани между сном и явью.
«Неземная!» - говорили о ней мои друзья, впервые познакомившись с Соней.
Такой она для меня и была: неземной, неприкосновенной лучшей подругой. Ярлык, приклеенный к нашим отношениям, долгое время спасал от любви, маячившей на горизонте. Я понимал, когда Соня смотрела на меня не просто как на друга, но игнорировал эти порывы, отдаляясь от нее, боясь потерять нашу дружбу, не понимая, что уже теряю и то, и другое. Я гнал любые мысли о возможности большего, чем обыкновенная привязанность, боялся увидеть очевидное, и что в результате? Когда Соня разделась передо мной, забывшись от высокой температуры и болезни, я так очевидно понял то, чего избегал: меня возбуждает тело лучшей подруги! Вставший колом член и страсть, полыхнувшая в голове, разорвали привычный мир надвое. Ни разу обнаженное тело Веры не доставляло мне столько эстетического невербального удовольствия, сколько я получил от мимолетного взгляда на обнаженную грудь Сони. Боже, да я потом днями и ночами грезил видом ее молочной кожи и маленькой упругой груди с дерзко торчащими сосками.