— Билли, — позвала Рамона дрожащим голосом.
Юноша, превозмогая боль, приоткрыл глаза. Он с трудом мог видеть сквозь щелку опухших век. Доктор сказал, что в его лице застряло примерно сорок заноз, но ему следует подождать, пока окажут помощь обгоревшим.
Рамона осторожно обняла сына, положив голову ему на плечо.
— Я в порядке, мама, — проговорил Билли распухшими губами. — О Боже... это было ужасно...
Лицо Джона посерело, когда он увидел множество тел, накрытых одеялами, каталки с обожженными подростками и родителей, кричащих, всхлипывающих и вцепившихся друг в друга. Ночь то и дело вспарывала очередная сирена, а в помещении госпиталя, словно коричневый туман, плыл запах горелого мяса.
— Твои руки, — сказал он Билли. — Что с ними случилось?
— Потерял несколько кусочков шкуры, и все.
— Боже мой, мальчик! — Лицо Джона сморщилось, и он схватился руками за стену, чтобы не упасть. — Боже милостивый, Боже милостивый, я никогда не видел ничего подобного!
— Что произошло, папа? Сначала это был костер, как костер. А затем что-то взорвалось.
— Я не знаю. Но все эти щепки... Они покалечили многих детей, разрезали их в клочья!
— Один мужчина сказал, что это сделал я, — произнес Билли безразличным тоном. — Он сказал, что я был пьян и подстроил так, чтобы костер взорвался.
— Это грязная ложь! — Глаза Джона вспыхнули. — Ты не имеешь к этому ни малейшего отношения!
— Он сказал, что во мне живет Смерть. Это правда?
— НЕТ! Кто тебе это сказал? Покажи его мне!
Билли покачал головой.
— Теперь это не имеет значения. Все закончилось. Я просто... хотел повеселиться. И не я один.
Джон схватил сына за плечо и почувствовал, как что-то похожее на ледяную корку сломалось у него в груди. Взгляд Билли был странно темен и пуст, будто случившееся сожгло все предохранители в его мозгу.
— Все хорошо, — сказал Джон. — Слава Богу, ты остался жив.
— Папа, я был не прав, заявившись на праздник?
— Нет. Человек ходит туда, куда хочет, а иногда туда, куда не хочет. Я думаю, этой ночью ты ходил и так, и так.
Недалеко, в коридоре, кто-то взвыл то ли от боли, то ли от горя, и Джон вздрогнул.
Рамона вытерла глаза рукавом и осмотрела занозы на лице у Билли — некоторые находились в опасной близости от глаз. Потом она задала вопрос, хотя в ответе была почти уверена.
— Ты знал?
Он кивнул.
— Я хотел рассказать, я старался предупредить их, но я... я не знал, как это будет выглядеть. Мама, почему это произошло? Я мог бы все изменить, если бы действовал по-другому? — По его намазанным вазелином щекам текли слезы.
— Я не знаю, — ответила Рамона; обычный ответ на вопрос, мучивший ее всю жизнь.
В дальнем конце приемной возникла какая-то суматоха. Оглянувшись, Рамона и Джон увидели, как люди толпятся вокруг толстопузого мужчины с седыми вьющимися кудрями и высокого рыжеволосого юноши, примерно ровесника Билли. В следующее мгновение Рамона узнала вошедших, и ее словно пронзило током. Ужасная ночь палаточной проповеди стала прокручиваться перед ее глазами: за все эти семь лет она не смогла избавиться от мучительных воспоминаний. Какая-то женщина схватила Фальконера за руку и поцеловала, прося его помолиться за ее пострадавшую дочь; мужчина в рабочей одежде толкнул ее, чтобы подойти к Уэйну. За несколько секунд вокруг евангелистов образовалось плотное кольцо из рук и плеч родителей пострадавших детей. Они пытались схватить Фальконера и его сына, привлечь их внимание, коснуться их, как будто они были ходячими талисманами, приносящими счастье. Фальконер позволил несчастным окружить себя, но юноша в замешательстве отступил назад.
Рамона встала. К толпе, окружающей Фальконера, подошел полицейский и попытался навести порядок. В следующий момент жесткий взгляд Рамоны скрестился со взглядом евангелиста, и мягкое, холеное лицо Фальконера начало темнеть. Он двинулся вперед, к ней, не обращая внимания на просьбы о молитве и исцелении. Прищурившись, он взглянул на Билли, а затем снова перевел глаза на Рамону. Сзади стоял Уэйн, одетый в джинсы и голубую вязаную рубашку с аллигатором на нагрудном кармане. Он покосился на Билли, и их взгляды на мгновение встретились; затем глаза юноши тоже впились в Рамону. От его зрачков исходил жар ненависти.
— Я вас знаю, — мягко произнес Фальконер. — Я запомнил вас сразу, как только увидел. Рамона Крикмор.