Утром, выскальзывая тайком из особняка, нельзя же бросать тень на женскую честь, Хотя многие с удовольствием бахвалятся, я думал о том, как же мои возможности важны для неё. Для женщин трагедия начинается из-за появления самой мелкой морщинки. Это мы, самцы, на такие вещи не обращаем внимания, а они могут страдать и терзаться… и вот прихожу я, весь в белом.
Графиня не только молодо выглядит, она в самом деле молодая, здесь замуж выдают рано, однако у неё небольшой дефект, возможно, наследственный: кожа везде ровная и атласная, я проверил, особенно хорошо рассмотрел и прощупал сдобные пышные булки, но под нижней челюстью начала обвисать не по возрасту рано, что скрыть не удаётся, любой женский наряд обязывает шею и плечи оставлять безупречно голыми, а также верхнюю часть сисек, то есть персей.
Коллагеновую вытяжку сделал достаточно быстро, дольше провозился с формулой настройки впитывания, нужно обойти защитный барьер кожи, а потом ещё заставить тот участок вернуться к состоянию, в каком был первые десять лет жизни.
На другой день Иван послушно отправился к графскому особняку. В сопроводительной записке я подробно расписал, что и как делать, даже от руки набросал чертеж, как привязывать мое лекарство, чтобы за ночь повязка не сползла, а лекарство не засохло.
Горчаков уже на следующий день подошел на перемене, поинтересовался заговорщицки:
— Когда в салон графини?
— Какой? — спросил я.
Он отшатнулся в патетическом негодовании.
— Вадбольский! Можно подумать, у тебя вагон знакомых графинь!..
Я зевнул.
— Хорошо, как-нибудь там встретимся. Тебе хорошо, родители снабжают, а мне приходится вкалывать.
— Что-что?
— Работать, — перевел я. — Много и усердно. И к экзаменам готовиться.
Он усмехнулся.
— И к дуэлям. Я слышал, уже двое собираются тебя вызвать.
Я отмахнулся.
— Это их проблемы.
— Ты так уверен?
— Наш курс знаю, — сообщил я. — С любым справлюсь… если не будет каких-то неожиданностей.
— А с курсом выше?
Я пожал плечами.
— А им я зачем?
Он усмехнулся.
— После того, как ты отделал Шверника, старшекурсники тоже о тебе знают. И что-то готовят.
Я сдвинул плечами.
— Не знаю никакого Чверника.
Он усмехнулся.
— Приходил в вашу комнату, предлагая помощь и защиту. Но ты его так послал, что ему пришлось тайком посетить лекаря. Но такое утаить трудно, все обсуждают, как его младшекурсник отделал. Этот позор и собирается смыть.
— Плевать, — ответил я беспечно, но в душе тревожно заныло, на старших курсах есть очень сильные бойцы, некоторых видел в зале для упражнений, впечатлился. — Авось беда пройдет стороной.
— Если пройдет, — ответил Горчаков, — ты её догонишь и впрыгнешь в самую середку. Учти, дуэль — это не драка кулаками. Это и оружие, и магия.
— И магия?
— И магия, — подтвердил он. — А раз у тебя её нет, запасись защитными амулетами. Парочку подгоню прямо сейчас. Так, на всякий случай. Но для серьезной дуэли нужно прихватить кое-что из дома.
Он повернулся уходить, я хлопнул себя по лбу.
— Погоди, всё забываю спросить. Что за секта аскетов, уже который раз слышу!
Он насторожился, спросил тихо:
— Кто тебе о них сказал?
Я ответил, не понимая почему вдруг стал таким серьезным:
— Первым — Андропов… Вроде бы Юрий Владимирович.
Он потемнел лицом, быстро зыркнул по сторонам и сказал ещё тише:
— Про Андропова сказать ничего не могу, кто знает на чьей он стороне. Но в обществе давно сформировались две группы. Обе вроде бы за всё хорошее и против всего плохого, но только цели у них противоположные. Условно одних называют Аскетами, других — Лукулловцами. Первые нахватались идей от первых христиан-подвижников, а вторые…
— Дай угадаю, — сказал я, — другие пошли за язычником Лукуллом, тот прославился пирами, чревоугодием и роскошным образом жизни.
Он взглянул на меня с явным уважением.
— На лету хватаешь. Опасный ты человек, Вадбольский!.. Конечно, они не жруны и развратники, как о них говорят, но проповедуют, что чувственные наслаждения дадут человеку полную свободу и освободят…
— От оков морали, — договорил я мрачно, — совести и любой нравственности.
Он запротестовал:
— Они не так говорят!
— Ладно, — сказал я. — Всё понял. Те и другие маргиналы, две капли в море людского равнодушия.
Он вздохнул.
— Что такое маргиналы?
— Тебе о какой маргинальности, — спросил я, — индивидуальной или групповой? Не парься, Сашок! Всё плохо. Кроме суфражизма. Вот на них можешь поставить, но сливки снимешь не скоро.