— А нашим можно?
— Никому нельзя, — ответил я сердито, — но за своих я разве что побью по заднице.
Мимо прошмыгнула Любаша с посудой в обеих руках, на Байонетту взглянула с осуждением, а та хмыкнула, лицо стало серьёзным, голос из игривого превратился в сухой и чёткий, словно отчитывается перед куратором в секретном отделении:
— Барон, лазутчики Карницкого стараются проникнуть сюда, я знаю. Но не слышала, чтобы вы кого-то допрашивали! Да-да, это скрыть труднее.
Я поморщился, говорить или нет, ну да ладно, сама напросилась:
— Байонетта, вы правы, пленных нужно где-то держать, кормить, а то и лечить… У нас нет на это ни места, ни времени.
Её глаза расширились.
— Вы… убиваете пленных?
Я мотнул головой.
— Как вы могли такое подумать? Пленных убивать запрещено. Но у нас нет пленных. Зато есть бдительные часовые. И если видят какую-то подозрительную тень, что намеревается перелезть ночью через ограду, делают предупредительный выстрел.
Она посмотрела непонимающими глазами, потом вздрогнула, слабо улыбнулась.
— Предупредительный… в голову?
— Вы в самом деле умница, — сказал я. — Законы насчёт военнопленных не распространяются на лазутчиков, партизан и парашютистов.
Она спросила тупенько:
— А что за парашютисты?
— Главное, — сказал я бодро, — что вы согласны насчёт лазутчиков и партизан. А теперь, если есть желание, возвращайтесь к полигону. Там дождь и ветер, но Бровкин понёс испытывать новые винтовки! Да-да, работа шпиона опасна и трудна.
Вниз по лестнице, она ещё не знает, что кроме тех лазутчиков за оградой усадьбы полегли четверо слуг, что остались от наследия Басманова. Так бы я их с трудом выводил на чистую воду, но усадьба на осадном положении, а Карницкий явно хорошо платит за сведения, потому то один, то другой, дождавшись темноты, перелезал через забор и, крадучись, торопился в сторону имения Карницкого.
Часовые же, получившие чёткие инструкции, неспешно брали их на прицел. Обычно хватало одного выстрела.
В последнее время таких попыток не было. Похоже, вся агентура Карницкого осталась по ту сторону забора в грязи. Ранним утром, когда ещё все спят, их обычно вытаскивают и закапывают в канаве у дороги.
Я проводил взглядом Байонетту, убедился, что в самом деле помчалась на полигон, а сам торопливо спустился следом, обогнул здание и вошёл в Щель.
Почему наши земные животные, попадая в Щелях под действие бозонной вселенной, изменяются, а трава и камни нет? Хотя трава и деревья тоже малость меняются, но вот камни, песок и прочая неживая природа ничуть. Видимо, и бозонная, как и наша фермионная, нацелена на усложнение, сложному отдаёт преимущество, даёт ему больше шансов.
Но в бозонной биологической жизни не получилось, слишком сложный процесс, ну не шмогла, не шмогла, потому так жадно реагирует на наших непонятных ей существ, наделяя наугад свойствами, ранее им недоступными, чтобы это вот развивалось дальше и что-то там в будущем сотворило нужное.
Для бозонной любая биологическая жизнь — чудо из чудес, не понимает, что человек, хоть тоже жывотное, но только на девяносто девять процентов, потому ему за этот единственный процент высшести нужно бы отдать приоритет, а не наделять всех подряд добавочной мощью, включая трилобитов и насекомых.
Да, животные приспосабливаются, начинают плеваться огнем или кислотой, а люди, подолгу бывавшие на стыке двух миров, открыли в себе возможность в какой-то мере управлять возможностями той вселенной, назвав это чудом и магией.
Таким образом мне, как понявшему принцип, надо подойти к этому с умом. Чаще спускаться на второй уровень, где влияние бозонной заметно выше, сидеть там подолгу, пусть бозонная хоть по капле вливает в меня возможности управлять какими-то процессами, пока не знаю какими, буду присматриваться к перемещающимся пятнам и линиям, вдруг да замечу закономерность, дурак думкой богатеет, вдруг что-то да обломится.
Время тут стоит, бозонная развивается иначе, могу сидеть сколько угодно, пока желудок не начнёт сводить от голода, хотя без еды могу пробыть без вреда для себя несколько недель, но подсохну, подсохну.
Сейчас в Щели, пока голова чистая и свежая, сделал дыхательную гимнастику, разгоняя кровь и прочищая мозг, начал усиленно воображать, что я самый-самый высший из тех существ, с которыми бозонная материя пытается установить контакт.
Их она наделяет теми свойствами, которые те хотят: стать крупнее, злее, уметь всех кусать, бодать и сбивать с ног, в себе тоже чувствую странноватое усиление, но как ей объяснить, что мне нужно чуточку другое? Усиление тоже нужно, я зверь ещё тот, хоть и умею повязывать галстук, но я развитее всех этих четвероногих, потому мне лучше больше понимать, как с этим миром обращаться.