Тайком от меня, потому что всегда с жаром и негодованием доказывает вульгарность и непристойность таких танцев, их же ни одна порядочная барышня смотреть и не будет.
Вот и не смотрит… в моём присутствии. Нужно будет пригласить на что-нибудь совсем уж, ламбаду или на байсерс. Конечно, откажется, но по глазам увижу, пробовала ли в одиночку какие-либо па из этих откровенных танцев.
Хотя нет, а вдруг согласится? А что потом, а что потом, как спрашивала Ахмадулина Евтушенку. Мне это «потом» совсем не надо. Хотя, конечно, надо, ещё как надо, но, как сказано в рекламе, если товар одинаков, зачем платить больше?
Она всё чаще в моём кабинете забирается с ногами на диван, ей так уютно, смотрится мило и очень женственно, сама старается сменить имидж ледяной и неприступной красавицы на образ соратницы, деловой и улавливающей все мои запросы.
В особняке секреты долго не остаются секретами, все постепенно узнают вкусы и наклонности тех, с кем общаются. Сюзанна не исключение, служанки не только стирают и гладят ей бельё, но помогают одеваться, приносят сладости в её кабинет, делятся сплетнями, потому сегодня, вот так мило устроившись с бумагами на диване, она вдруг поинтересовалась щебечущим голоском:
— Барон, а говорят, вы пользуетесь услугами Любаши не только, как хорошей кухарки?
Я сразу понял по чересчур лёгкому и щебечущему голосу, где тут заложена мина, но чего увиливать, как бы признавая за собой какую-то вину, взял и наступил сразу двумя ногами.
— Да, ваше сиятельство. Пользуюсь.
Она вскинула брови и посмотрела на меня, как прокурор на отъявленного рецидивиста.
— И вам не стыдно?
Я ответил так же просто:
— Ничуть. А что здесь стыдного или преступного?
Она вскинула очи горе.
— Ну… даже не знаю, как объяснять такие простые вещи. Это же понятно и без объяснений. Иногда вы кажетесь членом секты Аскетов, но когда присмотрюсь, такой же, как все…
Я ощутил некоторое раздражение, не люблю, как всякий человек, когда меня обвиняют в том, в чём ну никак не виноват, и что виной вообще не является.
— Ниже пояса, — сказал я чуть суше, чем хотелось, — мы, мужчины, все одинаковы. Различия начинаются выше. У женщин, полагаю, примерно та же милая ситуация. Тело — это самое меньшее, что женщина может дать мужчине, вы разве со мной не согласны?
Она мило смутилась, я даже не понял, взаправду или играет, раз уж я послушно пошёл по начертанной ею линии.
— Барон, но сословные различия существуют не зря…
— В чём-то не зря, — согласился я.
— Вот-вот!
— Но в чём-то оценка очень слишком завышена. Когда я захожу в столице в ресторан, я не понимаю, почему одна и та же порции сёмги в одном ресторане стоит два рубля с полтиной, а в другом двадцать рублей!
Она мило округлила глазки.
— Барон, но это же понятно! Как я догадываюсь, вы сравниваете элитный ресторан «Эрмитаж» с дешевыми ресторанчиками для купцов и разночинцев?
— Но сёмга одинаковая? — уточнил я. — И приготовлена так же. Я ел там и там. В конце концов, предпочел за два рубля с полтиной.
Она взмахнула руками, не зная, как объяснить, что в «Эрмитаже» престиж, там знать, люди с огромным влиянием, с титулами, туда стремятся все, потому всё так дорого, но я смотрю бесстыжими глазами и в них один простой вопрос: но, если рыба одинаковая, почему я должен платить больше?
— Барон, вы меня просто дразните?
— Ничуть, — ответил я очень серьёзно. — Как я понял из ваших слов, в «Эрмитаже» обедают люди с аскриптивным престижем, а там, где рыба дешевле, с меритократическим. Но я простой барон, ваше сиятельство, я всего добиваюсь сам. Потому меритократический престиж мне как-то ближе и понятнее.
Она хлопала глазами, ресницы длинные густые и красиво загнутые на кончиках, взгляд беззащитной юной женщины, которую должен беречь и охранять, что вообще-то и делаю, но сейчас склоняет меня к тому, что я сам как бы обижу, и в общественном мнении буду виноват.
— Барон, вы образованность свою хочите показать? При чём тут сёмга?
— Сёмга, — пояснил я, — не самое главное в жизни, хотя, признаюсь, вкусно. Но я вовсе не стремлюсь её есть только в «Эрмитаже», уж простите.
— Барон, — произнесла она с достоинством, хотя для этого нужно гордо выпрямиться, а не сидеть с поджатыми лапками на диване да ещё прикрыв ноги большим тёплым пледом, — вы грубите!
Я ответил смиренно:
— Вы же хотели от меня откровенности.