Стулья и диваны с красной тканью, остальное всё в золоте: спинки, подлокотники и даже ножки.
Под одной из стен на постаменте две громадные чаши из изумрудно-зелёного малахита, только ручки по бокам позолочены, по красоте исполнения похожи на те, что Данилка Недокормыш подсмотрел у Хозяйки Медной Горы.
В гостиной пока что пусто, камер-юнкер деловито пояснил:
— Гости пока что по указанию императора собираются в Военной галерее двенадцатого года. Её украшают триста тридцать два портрета величайших героев Российской Империи. Можно не спеша ознакомиться с лучшими работами наших художников. Кстати, в галерее есть портреты князя Долгорукова и князя Вадбольского. Они расположены на стенах один против другого.
— Символично, — согласился я. — Мне пойти к гостям?
Он чуть помедлил, оглянулся.
— С вами хотел переговорить один человек…
Сердце моё стукнуло чуть громче в радостном предчувствии, вот оно не знаю что, но обязательно сорвёт помолвку!
В распахнутые двери из соседнего зала вошёл быстрыми шагами высокий поджарый мужчина с проседью на висках, я узнал Максима Долгорукова, недавнего наследника Захара Долгорукова, а теперь, стало быть, главу их рода.
Я присматривался к этому Максиму, стараясь понять, насколько радость от освобождения кресла главы рода входит в столкновение с необходимостью продолжать ненужную ему борьбу.
По-человечески он должен быть мне благодарен, это понятно, Захар был крепок и прожил бы ещё лет десять-пятнадцать, что для Максима мучительно долгое ождание очереди порулить, но, с другой стороны, любой глава обязан проводить политику Рода и доказывать, что ни один, из покусившихся на их честь, не уйдёт от мщения, в какую бы страну не перебрался.
На ходу взглянул на меня цепко, словно выбирает место, куда всадить смертоносное копье, пахнуло опасностью. Сильный, нацеленный на победу, уверенный, так долго ждавший, когда же освободится место главы Рода, вряд ли сделает в мою сторону благоприятный жест. Скорее, постарается доказать, что справится быстро и легко там, где Захар возился так долго.
— Вадбольский, — сказал он отрывисто, опуская всё остальное, — я настоял, чтобы это было не обручение, а помолвка. Заверил, что и вы за неё.
— Спасибо, — пробормотал я. — А это не один хрен?
Он поморщился, ответил сухо и с неприязнью, которую даже не пытался примаскировать:
— По сути одно и то же, но обручение происходит в церкви, кольца одел бы священник, расторгать обручение сложнее, это нарушение законов Церкви, а вот помолвку можно где угодно, лишь бы в достойном месте, типа дома или хорошего ресторана.
— Без свидетелей?
— Обязательно с родителями обеих сторон, а также гостями и распорядителем торжества. А ещё, Вадбольский, должен всё же сказать, вы отважный человек. Кто-то сказал бы, что самоубийца. Неужели так хотите заполучить нашу Ольгу в невесты?
— Спать не могу, — ответил я с тяжёлым сарказмом, — только о ней и думаю. Но давайте о деле. Вы не будете отрицать, что все выходы с площади перекрыты вашими людьми, ожидающими моего появления, хотя никто в этом милом нарушении не признаётся при императоре.
Он сказал с интересом:
— Но если знаете и вы… то на что надеетесь?
Я сдвинул плечами.
— А вы как думаете? Если я, зная, что вы приняли все меры, чтобы наконец-то покончить с досадным препятствием, всё-таки пришёл, то на что-то рассчитываю?
Он ухмыльнулся.
— Не представляю… но в любом случае вы очень отважный человек. Или просто безумец?
— Нет, — ответил я, — вообще-то я в целом интеллигентно трусоват. Но зато умею складывать два и два! Уверен, выйду живым и не поцарапанным, дальше попаду в место, куда вам лучше не показываться. А в отместку… ой, какое нехорошее слово, я вообще-то человек не мстительный, за меня обещал мстить Господь, как Он и сообщил нам, человекам, в обращении к Иеремие в главе пятьдесят первой, стихе тридцать шестом.
Он смотрел непонимающе, я пояснил:
— По вашему роду будет нанесен соразмеренный, уж простите за неинтеллигентное слово… хотя какой вы интеллигент, вы же аристократ самого старого, по вашему мнению, Рода, в общем, удар будет нехилым, зачем нам эта немецкая соразмеренность? Ударим по-русски от души, чтоб камня на камне…
Он перестал улыбаться, роковое слово произнесено, никто не смеет угрожать Роду, челюсти сжались, лицо стало каменным.
— Вы уверены…
— Что кто-то выживет? Нет, хотя могу и ошибиться, математик из меня неважный. Подумайте, Максим. Разрушение вашего дворца покажется шуточкой.