— Мне хватит ваших. Полагаю, они благородные люди или такие, как и вы?
Он поклонился.
— Сейчас всё увидите. Вон через ту дверь можно выйти на ту сторону дворца.
— Прекрасно, — сказал я. — Не трудитесь запоминать дорогу, обратно уже не вернётесь.
— Зато вы вернётесь, — отпарировал он. — На носилках и вперёд ногами.
Приглашённые им в секунданты офицеры поспешили выскочить первыми, нужно же осмотреть место дуэли. В дверях мы даже столкнулись, его плечо твёрдое, как гранитный валун, но протиснулись, дальше коридор шире, вывел нас на ту сторону сада, от снега очищено только вдоль стен, дальше высокие сугробы.
Он перехватил мой взгляд, сказал свысока:
— Да, убегать будет трудно, но не переживайте, я уложу вас прямо здесь.
Мы вышли на утоптанное место, секунданты переглянулись, один сказал нерешительно:
— Честно ли проводить схватку с курсантом? Он наверняка ещё в руках не держал боевую саблю.
Я сказал беспечно:
— Да, у меня и сейчас игрушечная. Но это не спасёт тех, кто ей не понравится.
Офицер насупился, но счёл делом чести предупредить:
— У княжича больше тридцати дуэлей. И ни одной он не проиграл!
— Всё когда-то случается впервые, — заметил я мудро. — Да и живем мы в первый раз… и, увы, единственный.
Второй офицер сказал нетерпеливо:
— Господа, наше отсутствие может вызвать вопросы. Давайте завершим быстрее, пока нас не хватились! Господин Вадбольский, какое оружие выбираете?
— Мне всё равно, — ответил я. — Но, думаю, с саблями закончим быстрее?
Похоже, остальные тоже так считают, а мой соперник даже просветлел лицом, красивым жестом потащил из ножен саблю и встал в позицию, чересчур картинную, на мой взгляд, но это общее не только для всех дуэлей, но и вообще всех схваток. Не пришло ещё время рациональных движений, когда после сотни тысяч схваток по всему свету не осыплются все мешающие красивости движений, и не останутся только выверенные, рациональные.
На меня посматривали с недоумением никто не бежит ко мне с заказанной саблей, я видел по лицам офицеров, что готовы одолжить мне свои, но у соперника сабля и подлиннее, и не зря отливает синеватым цветом, явно дамасская сталь с примесью, изделие местных умельцев.
Я потащил из барсетки свою саблю, и надо было видеть лица офицеров, когда сперва появилась рукоять с моими пальцами, а потом нарочито медленно поползла на свет блестящая полоса металла, заострена с одной стороны, как у сабли, но прямая, как меч, то есть, палаш во всей красе, чаще именуемый прямой саблей.
Оба секунданта смерили взглядами мой клинок, а на меня взглянули с уважением. Он длиннее и тяжелее сабли, орудовать им труднее, у саблиста явное преимущество.
Ага, согласился я молча, но только если палашник не в состоянии орудовать им так же быстро, как и человек с саблей.
— Готовы? — спросил первый офицер. — Бой!
Он отступил на шаг, прямо в глубокий снег, что едва не посыпался ему через края высоких ботфорт.
Мой соперник, мрачно улыбаясь, шагнул ко мне, саблей крутнул в руке, вроде бы пробуя её вес, хотя что тут пробовать, этот клинок ему знаком лучше родных сестёр, этот жест для меня, дескать, совершенно расслаблен, нападай…
Я не шелохнулся, и тогда он ринулся так быстро, что не будь я под аугментацией, точно бы пропустил острое лезвие к своей шее, но успел отшатнуться, а противника встретил мощным ударом рукояти в челюсть.
Громко хрустнуло, я опустил палаш, уверенный, что бой закончен, но тот лишь выплюнул кровь и выбитые зубы на снег, в глазах теперь бешенство и стыд от позора, что боевые друзья подумают, прошипел люто:
— Ты крепче, чем выглядишь… Но это хорошо. Не скажут, что зарубил ребёнка-идиота…
Сабля в его руке ожила, я чуть отодвинулся, скорость у него запредельная, ах да, он же из стариннейшего рода, давно поставили себе магию на службу, отсюда и эта немыслимая быстрота.
Удары на мой палаш посыпались со всех сторон, только он моя защита, всякий раз успеваю отклонять удары, а то и просто блокировать. Будь у меня палаш из простого железа, уже разлетелся бы на куски, разлетелась бы и его сабля, но сейчас только частый звон, словно десяток чертей с силой бьют по листу железа.
Секунданты уже оба в снегу чуть ли не до пояса, вокруг нас смертоносный вихрь из острой стали, в глазах противника недоверие, что начинает уступать место испугу.
— Не беспокойтесь, — сказал он секундантам высокомерно, — я его не убью, но изуродую так, чтобы все, кто его увидят помнили, почему мы — Долгоруковы!.. Мы никому и ничего не прощаем!
Изуродует он, мелькнула злая мысль. Ну да, я же красавчик, а мужчины этого не терпят. Долгоруков, значит. Сестра натравила…