Обер-шенк посторонился, выпуская меня из кабинета. За дверью вместоунтер-шталмейстера, что привёл меня сюда, ждёт величавый, как Вандомская колонна, обер-шталмейстер, у придворных прекрасный нюх, быстро переиграли, этот даже смотрит не свысока, хотя его чин на три порядка выше.
— Барон, — пророкотал он густым голосом, такой можно намазывать на хлеб и раздавать бедным, — следуйте за мной.
Я сделал за ним несколько шагов, коридор что-то ведёт не к выходу, а как раз во внутренние помещения дворца, осмелился заметить:
— Выход несколько левее…
— Следуйте за мной, — повторил он тем же голосом, но уже чуть более тяжёлым, такой не намазывают, а режут на кубики и раскладывают на тарелке, как рахат-лукум. — Всё узнаете.
Вряд ли рахат-лукум, в такие здания приводят чаще для порки. Хотя я знаю исключение, но вряд ли вручат второй орден и золотую саблю с надписью «За храбрость», хотя на этот раз храбрость в самом деле была, точнее, беспримерная и безрассудная дурость ну с чего мне было зацепляться в ссоре с могущественнейшим и мстительным родом Долгоруковых?
Берега попутал, сам признаю, слишком погрузился в дела производства, не учёл, что остальной придворный мир руководствуется даже не выгодой для себя, у них всё есть, а непомерным чванством и трепетнейшим отношением к своему имени: а никто ли не навредил? Никто ли не посмотрел косо? А может вдарить заранее?
У одной двери обер-шталмейстер деликатно постучал, прислушался к ответу, медленно растворил и указал мне рукой, как переступать порог, а то вдруг я из провинции, не знаю.
— Вас изволят принять.
— Благодарю, — ответил я покорно. — Счастлив, куда ж я денусь.
Он взглянул с подозрением, но промолчал. Не все из молодых умеют говорить вежественно, юность склонна к бунтарству, потому лучше не реагировать, пусть разбираются те, кому положено.
Я переступил порог, как и было велено, входя в кабинет к человеку, «кому положено», многое чего положено, правда, и спрос с него нехилый.
Рейнгольд, глава всероссийской службы безопасности, явно раздражённый чем-то, торопливо пишет длинным гусиным пером на гербовом листе, нужно как-то деликатно посоветовать перейти на стальные перья, в Англии их изобрели сто лет тому, а полста уже продаются во всех магазинах страны.
Вообще-то я и сам могу сделать такое за полчаса, даже покрыть вензелями и золотом, но гусиное перо для аристократа выглядит красивше, а это важный аргумент для тех, кто сидит наверху и принимает решения, руководствуясь хрен знает чем.
Он коротко указал кивком на свободный стул, у Рейнгольда никаких роскошных кресел, разве что пошарпаный диван у глухой стены, но это явно для самого Рейнгольда, он тоже, по примеру императора, засиживается на работе до ночи. Хороший пример подал самодержец, хотя я знаю деятеля, что велел завезти в офис сотню диванов, чтобы он сам и его сотрудники могли сразу поспать в кабинетах, а утром снова за работу.
Наконец он отложил перо, посыпал написанное песком, чтобы чернила быстрее засохли, и несколько нервно помахал листком в воздухе.
Я сидел, смиренно положив ладони на колени, не двигался, негоже отвлекать государственного деятеля такого масштаба шевелением или сопением.
Он отложил лист, прямо посмотрел мне в глаза.
— А вот этого не надо, дорогой Юрий.
Что это он даже по имени, для всех барон или Вадбольский, а тут такая фамильярность, но он князь и старше меня втрое, ладно, старику позволительно.
— Чего не надо?
— Вот этого, — повторил он значительно. — Люди разные, и дури у них много. Нельзя за каждую ошибку расстреливать, хоть и хочется. Но так страна обезлюдеет. Господь сказал, милосердие выше справедливости.
— Это Авраам сказал, — возразил я, — а Господь вообще-то был за справедливость.
Он вздохнул.
— Господь наш ещё молод, горяч, а вот Авраам уже был старым, жизнь повидал всякую. И понимал, если придерживаться справедливости, мир обезлюдеет…
Он сделал паузу, всматриваясь в моё лицо. Я сказал с неохотой:
— Да понял, я понял. И в никакой Английский банк не собираюсь. Но надо было щёлкнуть по носу, больно зарвался. Кто-то и в самом деле съедет за кордон, где закон выше власти. Услужливый дурак опаснее врага!
Он сказал примирительно:
— Работайте, барон, спокойно. Или неспокойно, время сейчас наступает очень непонятное.
— Да что в нём непонятного? — спросил я. — Догоняй Европу или умри. Кто препятствует — либо полный дурак, либо английский шпиён.
Он горько усмехнулся.