— Да это так, — сказал я с неловкостью, — в таком мире живу…
— Не в ту среду попал кристалл, — сказала она назидательно, — но растворяться в ней не стал. Кристаллу не пристало терять черты кристалла!
— Зануда, — буркнул я.
— Я?
— Умная слишком, — буркнул я. — Для жены не совсем… приятственно. Жена должна быть дурой.
— В смысле, настолько умной, чтобы прикидываться дурой?
— В точку!
— Так я только это и делаю, — сообщила она, — милый, всё для тебя, как захочешь!.. Так сказать о суфражистках? Вижу, ты о них и подзабывать начал.
— Ну-ну?
— Шаляпин сделал запись, но передавать тебе не стал ввиду незначительности. Твоё время бережёт, тебя боится. Я вообще-то тоже… мужчины любят, когда их боятся.
Я поморщился.
— Показывай.
В богатой комнате, что выглядит богато не только из-за дорогой мебели, даже отделка стен говорит о богатстве и величии рода, кому всё это принадлежит, на диванах, с чашечками чая, мило щебечут Иоланта и Анна Павлова, а Глориана прохаживается у книжного шкафа с открытой книгой в руках.
Запись началась с фразы Иоланты:
— Вадбольский говорил, началась какая-то промышленная революция. Кто её видит?
Анна обиженно поджала губки, розовые и пухлые, как у ребёнка.
— Так это станки, домны, выплавка металла… Где-то в другом мире, а у нас культурность и благородные манеры, это выше и главное для общества!
Наступило неловкое молчание, я подумал, что подъём промышленности вызовет, уже вызвал в опередившей нас Европе, рост невиданного класса людей: у нас их назовут разночинцами. Люди из простонародья, поднявшиеся на вырубке леса, выплавке металла, добыче угля, станут миллионщиками и будут покупать баронские титулы. Дочери этих богатых промышленников будут приняты, хоть и с неохотой, в высшем обществе, обнищавшие аристократы будут наперебой расхватывать их в жёны… и мир никогда не будет прежним.
Иоланта, доказывая, что обладает живым и быстрым умом, сказала:
— Но мы же дружим с Клавдией и Василиссой? А обе дочери простых купцов, даже не получивших титулов!
— Мы суфражистки, — напомнила Глориана сурово. — Для нас нет сословий. Почти нет.
— Вот и для Вадбольского их почти нет, — сказала Иоланта. — Если не помнить, что он и бароном стал только что, а вот принять уже сейчас можно за наследного князя.
— Ну да, за князя! — сказала Анна чуть обижено.
— Или за принца, — вставила Иоланта. — Вышел в народ проверить, как живётся простолюдинам. А потом возьмёт и вернётся с реформами!
Глориана произнесла холодным чётким голосом:
— Не знаю насчёт реформ, но переполоха в обществе он наделает! Я бы посоветовала вам продолжать с ним общаться. Думаю, у него будет, что и нам предложить. Тем более, после помолвки с княжной Долгоруковой.
Я видел как все оживились при напоминании о помолвке, как же, что ещё женщин интересует больше? Разве что шляпки нового сезона, присланные из самого Парижу.
— Я не представляю их союз, — сказала Иоланта. — Это же Вадбольский! Он никому не подчиняется, а Долгоруковы как раз те, кто обязательно подчиняют!.. Что будет, что будет?
— Не представляю, — ответила Глориана. — Не представляю.
Я вырубил запись по старинке взмахом руки, совсем забылся в тяжёлых мыслях, что самое необходимое для прогресса так часто не совпадает с нашим гуманизмом и человеколюбием. К примеру, во времена Французской революции было казнено по приговору революционного суда семнадцать тысяч аристократов только на гильотине, а ещё десять тысяч аристократов забили в их имениях, кого топорами, кого закололи вилами, а кого-то искромсали косами.
Негуманно, зато какой взлёт прогресса и культуры после этого во Франции! Страну разом избавили от правящей верхушки, что не работала, не занималась ничем полезным, только потребляла и потребляла, заставляя страну полагать, что такой застывший строй является единственно верным.
В России, на то она и Россия, всё пройдёт с российским размахом. Дворянское сословие уничтожат, уцелеют только сбежавшие за границу или отказавшиеся от дворянства и поступившие на службу новой власти рабочих и крестьян. Но даже несмотря на кровопролитнейшую гражданскую войну, которой Франция избежала, Россия тоже совершит исполинский рывок в будущее! Как скажет Черчилль: «Сталин принял Россию с деревянной сохой, а оставил с атомной бомбой».
Но всё-таки этих трепетных созданий жаль.
Завтра меня ждёт помолвка. Сюзанна очередной раз озаботилась моим внешним видом. Сопротивлялся я вяло, понимаю, во дворец императора, да ещё на собственную помолвку должен быть весьма. Потому не спорил, когда Сюзанна нарядила меня так, как, по её мнению, должен выглядеть Вадбольский на собственной помолвке: красивый, скромный, с чувством достоинства, но при ордене Святого Георгия и золотой сабле с надписью «За храбрость».