Но вернемся к самому произведению. Пусть не возмущаются, впадая в неистовство, строгие моралисты, однако стихотворному тексту предпосланы слова фюрера Третьего рейха — цитируя их, автор ни в коей мере не пропагандирует нацизм и лично Адольфа Гитлера. Фюрер четко определил: «Мы тогда победим Россию, когда украинцы и белорусы поверят, что они не русские». Что ж, «бесноватый», как в свое время окрестила его советская пропаганда, был совсем не дурак — в отличие от тех, кто сегодня пытается претворить в жизнь его лозунги и следовать его путем, напрочь позабыв, чем завершился этот путь как для самого фюрера «тысячелетнего рейха», так и для всей Германии… (Хотя есть версия, что данные слова Гитлеру только приписывают; для нас это сейчас совершенно неважно — мысль не только вполне фашистская, но и весьма живучая!)
А вот — и сам текст «Марша Куликова Поля»:
— Я Вадику тогда сказала сразу: «Будут на тебя гонения за „Марш Куликова Поля“ — тебе не простят этих „русичей“», — рассказывает Надежда Дмитриевна. — А он мне говорил, что речь не про русских, а именно — про русичей. Кстати, Вадим по паспорту был русским, как папа, а младшего сына, Сашу, мы записали украинцем — тогда национальность стали писать по паспорту мамы, а я — украинка.
Пребывание Вадима на Куликовом Поле было замечено и «компетентными органами» — его попытались пригласить к следователю «на беседу». А еще он узнал, что, как офицер запаса и человек вполне молодой — нет и пятидесяти пяти! — может быть призван в ряды вооруженных сил Украины и направлен на борьбу с «сепаратистами». Понятно, что и того и другого Негатуров избегал всеми силами.
Мы переходим к рассказу о последних днях жизни русского поэта Вадима Витальевича Негатурова. События, произошедшие 2 мая 2014 года в Одессе — на Куликовом Поле и в Доме профсоюзов, — еще не расследованы, не получили честной и объективной оценки, а многие из тех людей, кто был свидетелями и жертвами этого чудовищного преступления, в любой момент могут превратиться в обвиняемых. Они ведь фактически находятся на оккупированной территории. Поэтому автору приходится быть предельно корректным, осторожным и достаточно сдержанным в оценках. Впрочем, воинственные крики и оскорбительные ругательства сегодня нужны менее всего…
— За несколько дней до кончины Вадим мне как-то рассказывает: мне странный сон снился — гроб, пустой и красивый… Я подумала: не про меня ли? А он, похоже, чувствовал свою смерть, — вспоминает Надежда Дмитриевна. — Он ходил на митинги, не часто, но ходил. Я спокойно его отпускала — даже в последний день. Он ушел, я его проводила — и вдруг его не стало. Больно от этой внезапности! Теперь думаю: как же я ничего не почувствовала?! Про него точно можно сказать: делай, что должен, и пусть будет то, что должно быть… В тот день на Куликовом Поле был самый мирный митинг, да и требования тоже: чтобы русский язык был государственным, чтобы налоги из города не забирали до копейки (30 процентов — Киеву, остальное пусть остается в Одессе). Уже около семи часов вечера он позвонил, как потом оказалось, в последний раз: «Мама, не волнуйся, мы в Доме профсоюзов! Пересидим тут, нам же обороняться нечем. А их много бегает, они битами вооруженные». Оружия там ни у кого из наших ребят не было.