– Я понимаю, что ты, возможно, злишься на меня за то, что я не присутствовал в твоей жизни столько лет, но… Я хочу все исправить, Вейганд, пусть сделать это теперь будет во сто крат сложней. Сначала придется пережить эти неловкие сцены и глупые натужные беседы, но потом… Да, сделанного не воротишь, но, может, я смогу загладить хотя бы часть своей вины.
Он снова уложил ладонь ему на колено, и Вейганд аж по струнке натянулся, ребрами больно вдавливаясь в железный каркас кровати. Все труднее становилось удерживать маску безучастности, и из-под нее частенько проглядывался тик неприязни.
– Не думай, что я никогда о тебе не вспоминал, – продолжил Вольфганг, и показалось, что он вот-вот заплачет. – Не было ни дня, Вейганд, чтобы я не мучал себя мыслями о том, что с тобой и как ты себя чувствуешь. Но сначала приехать было невозможно, а потом я трусил, и с каждым годом становилось все трудней преодолеть эту стену стыда, которую я сам и построил. И я безумно рад, что мне наконец достало совести свидеться, потому что иначе я бы просто сошел с ума от неизвестности. Да, я для тебя чужой человек, но ты для меня – нет. Это что-то на уровне инстинктов и крови. Как увидел тебя – сразу понял, что никогда больше не смогу бросить, что теперь ты для меня дороже всего. И я буду молиться, чтобы когда-нибудь наши отношения хотя бы на шаг приблизились к тем, какими должны были быть девятнадцать лет назад.
– Ясно.
Вейганд кивнул, не сумев натянуть даже вежливую улыбку. Постепенно волнение от встречи схлынуло, и осталось обыкновенное и такое родное безразличие. Он, конечно, был рад узнать о каком-никаком родстве с островитянами и Вольфганге, поглядеть на него и на то, как со временем может измениться его собственное лицо, но… Все. Ничего из того, что по обыкновению ощущает ребенок к родителю, Вейганд в себе не находил. И вины Вольфганга здесь не было.
– Так ты… согласен?
Он все же взял его за перемотанную белесым эластичным бинтом руку и доверительно сжал, улыбаясь так тепло и по-отцовски, точно не было всех этих лет разлуки. Вейганд снова кивнул и поднялся, чтобы прервать эту пытку касаниями. Он отвык, что его могут трогать, и теперь любой контакт не по собственной воле воспринимался его заиндевевшим сознанием как агрессия.
– Это надолго? – спросил он, подпирая шкаф. Оставшийся на кровати Вольфганг неопределенно повел плечом. – Ладно. Мне… нужно взять с собой вещи? Учебники? Пару пачек чая, чтобы расплатиться на границе?
– Нет. Бери, что захочешь. – Вольфганг рассмеялся и, вставая, протянул ему что-то из кармана. – В дороге можем купить всего, чего не достает. И не только в дороге. Вот, возьми. Там лишь малая часть того, что я тебе задолжал, но хоть что-то.
Вейганд хмуро уставился на кредитку. У была похожая, правда не черная, а мутно-болотная, и из денег там было евро полтора. Эта же выглядела так, точно счет без пары недостающих нулей приравнялся бы преступлению.
Это не походило на попытку купить, хотя Рее, подумалось, именно так и показалось бы. Пожалуй, что-то внутри все же прониклось монологом Вольфганга, потому что Вейганд даже отвращения не испытал, хотя подобные жесты всегда вызывали в нем отторжение. Он считал любовь единственным, что в праве было отвергать всевозможные ценники, и причина этого крылась в том, что сам Вейганд за все детские годы так и не смог найти нужный.
И все же это его тронуло. Не так, как должно было – сыновьих чувств в нем все еще не наблюдалось, и даже меркантильность лишь на мгновение кольнула пальцы. Просто Вейганд, как и тогда, на балконе, ощутил странное наваждение. Он понял, что ему бы могло принадлежать нечто гораздо более ценное, чем родительская любовь, с возрастом претерпевшая трансформации от бесплатного к бесценному, а после и вовсе ставшая никчемной. У него могли быть деньги. И теперь, после всего пережитого, это было для него много важнее.
– Сколько времени тебе потребуется? – терпеливо уточнил Вольфганг, снова обводя комнату взглядом. Хотел сохранить ее образ, чтобы не скорчиться от отвращения, когда выйдет.
– Секунд тридцать, – просто ответил Вейганд, засовывая кредитку в карман шорт.