Вейганд весь сжался, когда дверь наконец отворилась, и комната наполнилась отголосками праздника. Сердце так бешено колотилось у него в каждой клеточке тела, что казалось, будто стук этот обязательно должен услышать Фредерик. Однако тот лишь безучастно прохаживался по комнате и что-то неразборчиво бормотал.
В груди холодело каждый раз, когда шаги его, приглушенные ковром, шелестели совсем близко. Вейганд чувствовал себя героем фильма ужасов и все ждал, когда до безобразия перекошенная рожа Фредерика возникнет прямо перед его лицом. Дышать ему удавалось через раз и далеко не из-за прилипшей ко рту ладони. Та была липкой от страха, а ногти словно сами впивались в щеку, оставляя наливающиеся кровью полумесяцы.
Даже смотреть было больно – череп будто сжали, и каждый приток крови заканчивался ударом отбойного молотка по макушке. Глаза вот-вот должны были вылезти наружу, и особенно ярко Вейганд почувствовал это тогда, когда заплетающиеся от алкоголя ноги Фредерика возникли прямо перед его лицом.
Не смотреть он не мог, хотя в ту секунду это было единственным желанием – зажмуриться, как в детстве, накрыться с головой одеялом и надеяться, что наваждение привидевшегося в темноте монстра пропадет поутру. Монстр не пропадал, а все бурчал и бурчал что-то на своем ужасном языке, вгоняя его в доисторический ужас. Вейганд надеялся, что не выдаст себя глупым скулежом, так и рвущимся наружу с каждым новым мгновением этой пытки.
Одновременно со страхом пришла злость. Хотелось вылезти и всадить в Фредерика весь запас пуль из найденного «браунинга», а после вдоволь попинать его холодеющий труп. Чертов ублюдок, надо было ему прийти именно сейчас? Неужели кончилось вино и нужно пополнить запасы здесь? Идиот…
Вейганд крепче сжал в свободной руке ключ. Маленький и острый, он впился ему в ладонь так, что мгновенно порезал кожу. Сухость во рту сбил терпкий металлический привкус. Вейганд укусил себя за палец, чтобы не зашипеть. И именно тогда Фредерик, черт его дери, потянул один из ящиков.
Вейганд почувствовал, как все внутри натягивается, как будто его приковали к средневековой дыбе. Он сам тоже выпрямился, но вовремя успел замереть, чтобы не стукнуться о крышку стола. Лопатки тут же свело от неудобной позы, а по позвоночнику побежала дрожь, вскоре грозившая перерасти в судороги.
От лица окончательно отхлынула всякая краска, когда Фредерик чуть склонился над столом и стал неустанно ворошить ящик. Вейганд не помнил, чтобы в нем было что-то примечательное. Невскрытые стикеры или вроде того. На эти упакованные в полиэтиленовую пленку блоки он даже не взглянул.
А вот Фредерику они отчего-то приглянулись. Зашуршала пленка, и что-то хрустнуло, как будто открылась новая шкатулка. Но та была тремя ящиками ниже, и Вейганд никак не мог…
– Неужели, – зашипел Фредерик, и под ноги ему свалился полиэтилен. Вейганд почувствовал, как завтрак подступает ему к гландам.
Как же повезло, что Фредерик был свиньей. Он даже внимания на мусор не обратил, и тот остался лежать у него на штанине, зацепившись за строчку острым углом. Фредерик же что-то сунул в карман, с хрустом кинул блок стикеров обратно в ящик и… коснулся его бока. Так, мимолетным, рваным движением, каким люди обычно проверяют застежку замка на сумке или лежащий в кармане телефон. А после быстрыми шагами двинулся к дверям.
Вейганд буквально выпал на пол, как рыба хватая воздух. Сердце до сих пор колотилось так, будто старалось сделать из себя отбивную, а вокруг глаз собралась черная пленка. Хотелось смеяться и плакать одновременно.
Собранной слюны хватило, чтобы хоть немного смочить горло. Вейганд споро проверил отметины на щеках, багровый полумесяц на пальце и запекшуюся ранку на ладони и снова ринулся к ящикам.
Блоки стикеров оказались коробками, однако об их содержимом узнать уже не было возможности – Фредерик забрал все, чем бы это все ни было. Но Вейганда интересовало не это. Он нашарил выпавший на пол ключик и пристроил его у скважины сбоку толстого дерева ящика. Так и знал. Так, мать его, и знал.
Щелкнул замок, и на выдвижной панели забелели испещренные чернилами листы. Вейганд вытер потные ладони о штанины и, дрожа, достал их. Надписи плясали у него перед глазами, и не выходило прочитать ни слова, однако крупную строчку с буквой «б» в начале он безошибочно соотнес с подписью Бирмингема.