В лицо ударил запрелый воздух, какой бывает всегда в этом районе в начале лета. Казалось, будто вся улица – это футбольная раздевалка, из которой только что вывалилась отыгравшая матч команда. Даже сладковатый аромат травы в разукрашенных шинах напоминал пот.
Вылинявшие, точно фотографии на солнце, деревья стояли недвижимо, и только вокруг их пыльных листьев летали груды мошек. По блеклому небу плыли размазанные в кашу облака. Заснувший на сгнившей лавке у парадной алкаш даже не шелохнулся, когда Вейганд сердобольно бросил ему в оставленную рядом кепку найденные в кармане пару центов. Прощальный обол.
Поблескивающая идеальной лакировкой машина смотрелась до смешного нелепо в окружении полуразвалившихся домов и залежей мусора у гаражных дверей. Ее будто наклеили на картон и поставили, как рекламный стенд в магазине, чтобы хоть как-то скрасить пейзаж. Вейганд сравнил бы вид этот с освежителем воздуха в туалете – все еще воняет дерьмом, хоть и с примесью лаванды.
Вольфганг старался отдышаться и все что-то набирал в телефоне, мельком подбадривающе улыбаясь застывшему столбом Вейганду. Может, ему казалось, что тот прощается с родным домом. Забавно, если так. И первое, и второе слово были для Вейганда чуждыми, сколько он себя помнил.
Снова залаял Цербер, и тут же лай его сменился скулежом. Значит, из парадной выходил ребенок. Псине отчего-то доставало совести не трогать детей, и именно это когда-то спасло ее от удавки. К общей радости беспризорников и гневу их родителей.
– Вейганд! – В ногу опять впились такой хваткой, что едва удалось устоять. – Мама сказала, ты уезжаешь.
Лаура хлопала разом сдавшимися вдвое больше блестящими глазами и все жала к груди черепаху. Вейганд, переведя дыхание, присел на корточки и взял сестру за плечи, стараясь подбодрить. Секундное желание брезгливо оттолкнуть теперь билось током стыда под пальцами.
– Да, уезжаю. Теперь моя комната будет твоей. Но обещай держать ее в чистоте, ладно? Никакого винограда на полу.
Он протянул ей мизинец, и Лаура радостно скрепила клятву. Ей всегда нравилось проводить время у него, а Вейганд никогда и не возражал. Разнузданность сестры мгновенно меркла, стоило ей переступить его порог, и он не переживал, что после придется убирать залежи еды и прочего мусора. Лаура с радостью подхватывала то, что видела, и даже свинарник в других комнатах не мог помешать ее чистоплотности в гостях.
– А ты скоро вернешься? – слезливо спросила она, хватая Вейганда за руку. Чудом удалось не скукситься.
Вейганд беспомощно оглянулся на Вольфганга. Судя по напряженности его лица и отрывистым шагам вдоль машины, разговор по телефону он вел с взъевшейся за столь наглый уход Реей. Тут же захотелось ответить сухое и жесткое «никогда», но Вейганд побоялся, что Лаура расплачется.
– Не знаю. – Он попытался подбадривающе ей улыбнуться и коротко поцеловал в макушку, поднимаясь. – Но вернусь. Привезу тебе чего-нибудь, хорошо?
Лаура охотно закивала и, последний раз прижав игрушку к себе, порывисто протянула ее брату. Глаза ее заблестели пуще прежнего, а надлом в голосе стал совсем уж явным.
– Возьми Ареса. Хочу, чтобы он всегда был с тобой.
– Я… не могу. – Вейганд нахмурился, аккуратно отодвигая от себя черепаху. – Это твоя любимая игрушка.
– Потом вернешь, – запротестовала Лаура и для убедительности притопнула. – Приедешь обратно и вернешь.
Он не смог сопротивляться. Лаура сама втиснула черепаху ему в рюкзак, напоследок любовно погладив ее по голове, точно бы прощаясь. Вейганду казалось, что она прекрасно понимает, что он не вернется. Хотя даже сам он не мог знать наверняка. Ему и впрямь не хотелось бы, и все же было тут то, что держало его мертвой хваткой.
Вольфганг все еще разговаривал с Реей, а Лаура, последний раз крепко обнявшись, убежала в дом под безразличный лай Цербера. Вейганд накинул рюкзак на плечо и мутным взглядом уставился на дом напротив. Иголка, коловшая ему ребра, обернулась змеей вокруг живота.