Вейганд сунул руку в карман. Тот все еще был пуст, хотя в это верилось с трудом. Там, на лестнице, он был точно уверен, что это так, но сейчас чудилось, будто банка вот-вот материализуется у него в брюках, и Вольфганг пошлет его к черту за вранье. Но банки там не было. Она выпала на подоконнике, когда Вейганд прятался от Ховарда. Он вспомнил это много позже, поняв, что после карман ему не оттягивала ее тяжесть. Единственным, что могло выдать его, была запрятанная меж взмокших пальцев отмычка, но Моргана стояла слишком далеко, чтобы ее разглядеть.
А сейчас до нее не было дела.
– Все хорошо? – тихо спросил Вейганд, укладывая Вольфгангу руку на плечо.
Выглядел он ужасно – в точности как сам Вейганд часом ранее, когда взмок и побледнел настолько, что издали был похож на мраморное изваяние под дождем. Сначала Вейганд не очень понимал, отчего Вольфганг так нервничает, и только потом до него дошло. Он только что поцапался не просто с матерью, а с огромным немейским львом, чье уязвимое место не смог найти за сорок лет.
Вейганду хотелось его утешить, но он не знал, как подступиться. У него не было опыта во всем этом. Раньше он успокаивал только детей, а тем достаточно конфеты или крепких объятий, чтобы перестать хныкать. Со взрослыми вряд ли пройдет, хотя от объятий Вольфганг бы наверняка не отказался. А потому Вейганд, осадив брыкнувшееся, но давно притупившееся отвращение, неловко скрестил руки за его плечами.
Он уже обнимал его, но то были порывы радости, в которые тело удается контролировать меньше всего. Сейчас же это был полностью осознанный выбор. Вейганд ткнулся подбородком в широкий бицепс и прикрыл глаза, вслушиваясь в рваное дыхание Вольфганга.
Так хотелось сказать ему, что переживать не о чем, что эти ублюдки, которые волей судьбы выпали им семейной картой, скоро поплатятся, что первый маленький шажок сделан, осталось только подождать. Но он не знал, как Вольфганг отреагирует. И продолжал молчать.
– Прости, что втянул тебя в это, – проговорил Вольфганг, и теплая шершавая ладонь его легла Вейганду на руку. – Так хотел утереть нос, что думать забыл о твоей безопасности.
– Я сам в состоянии защититься, так что ничего страшного. Мне даже понравилось, как ты на нее наорал.
– Мне это еще аукнется. – Вольфганг улыбнулся, высвобождаясь из его объятий. – Возвращайся на праздник, пока не поздно. Я не видел тебя весь вечер, так что предположу, что выпивка выбила тебя из строя куда раньше, чем я увидел.
– Типа того. С первым выходом в свет как-то не задалось.
Вейганд смущенно пожал плечами и с радостью принял его руку, поднимаясь. Вольфганг понимающе покачал головой и беззлобно усмехнулся.
– В следующую субботу будет еще один. Постарайся без коньяка.
– А ты – без семейных ссор.
– Ничего не могу обещать.
Он коротко рассмеялся и принялся стягивать галстук с цепочкой. Он немного пришел в себя, но все еще выглядел таким уставшим, точно весь вечер бегал марафон вокруг замка. Вейганд грустно улыбнулся. В конечном итоге оба они запороли себе праздник. И по одной и той же причине, если так подумать.
– Что была за бумажка? – спросил Вейганд, замирая у самых дверей. – У тебя там, в саду.
– Брошюра. – Вольфганг будто бы виновато улыбнулся. – В Лондоне проездом был один человек из берлинского института, я пригласил его, чтобы поговорить насчет тебя. Если ты не против.
– Н-нет. Все в порядке. Мне все равно бы пришлось этим заниматься на следующей неделе, да? Там, дома.
Слово это, всю жизнь откликающееся в нем раздражением, застряло в грудине пульсирующим теплом. Вейганд говорил не о Дортмунде и уж тем более не о Херде, но о Германии в целом. Сейчас, на таком расстоянии, он вдруг понял, что чувствовали ссыльные поэты и политики веком раньше. Англия не была ужасной, но неумолимо проигрывала по всем фронтам Родине.
– Да. Хорошо, что ты это понимаешь.
Вольфганг хлопнул его по плечу, добравшись до шкафа, и Вейганд хмыкнул. В самом деле ему бы не хотелось со всем этим возиться, но он знал, что это неизбежно. Он не может всегда сидеть в четырех стенах и гнить над мольбертами. Сейчас такая жизнь казалась неплохой, но вскоре он начнет постепенно сходить с ума. Больше, чем спешку, творческие люди ненавидят монотонность. И найти золотую середину тут бывает очень сложно.