– Что ей стыдно за меня.
– Тебе тоже за нее стыдно. Счет нулевой выходит. Еще?
– Что я не оправдала ее ожиданий.
– Ее ожидания – ее проблема. Еще?
– Что мои новые «друзья» – конченные идиоты.
– Я – да, а вот Франциск вполне милый парень. Еще?
Эмили истерично хохотнула, а после пугающе спокойным тоном выдала последнюю низость собственной матери:
– Что лучше бы я не рождалась.
– А ты не просила ее раздвигать ноги. Она сама виновата.
Вейганд притянул ее поближе, заковывая в короткие объятия, и тут же повел к столу. Эмили все хватала его за руки, и щеки ее наконец прочертили первые соленые полосы, уносящие за собой кусочки туши и теней.
– Давай, садись, я принесу воды и салфетки, – мягко проговорил Вейганд, поглаживая ее по голове.
– Я знала, что так будет, – всхлипнула Эмили, когда он всучил ей ворох упаковок. – Я… не должна была тебя слушать.
– А что должна была? Продолжать выглядеть, как секретарша из фильма про дурнушек? Да дело же даже не… Одежда – просто предлог. Глупый, но какого-то черта работающий предлог. Как ты не понимаешь, что это все противоречит твоей природе? Ты не такая, Эмили.
Вейганд присел перед ней на корточки и взял за руки. Будь на ее месте Франциск, это бы сочлось жестом поддержки. Но это была Эмили, и Вейганд старался удержать ее на месте. Потому что знал, как велико желание уйти, спрятаться, когда говорят правду, от которой много лет ты пытался сбежать.
– Перестань. Не надо заискивать перед Рейчел. Не надо пытаться соответствовать ее идеалу, которого ты никогда не сможешь достичь. Как только ты подберешься к нему, как только позволишь себе поверить, что теперь все будет иначе… Она найдет новую причину, чтобы продолжить к тебе придираться. Такие люди никогда не будут довольны. Им всегда будет мало. Они будут перекраивать тебя до тех пор, пока им не надоест. И тогда выбросят, как неудавшуюся поделку, как расходный материал. И даже тогда, поверь мне, у них и мысли не мелькнет, что ты сделала все, что могла, что дело в них. Помни об этом, когда в следующий раз Рейчел снова постарается прогнуть тебя под себя. Помни, что если поддашься, то придет день, когда ты не узнаешь человека в зеркале. Потому что все, что когда-то было тобой, сотрется в порошок в угоду призрачному образу, который выдумала и полюбила твоя мать. Подобные ей любят не человека, а фантазию о нем. И ненавидят все, что фантазии этой не соответствует.
Он неуверенно поднялся, и вцепившаяся мертвой хваткой в его руки Эмили валко встала следом. Заплаканные глаза ее смотрели на него так, будто он был самым большим мудрецом на Земле, хотя ничего более банального Вейганд в своей жизни еще не говорил. Но, пожалуй, именно то ей было и нужно. Всем в какой-то момент это нужно.
– Ты не виновата в ее злости, – продолжил Вейганд, уложив ладони на ее мокрые щеки. Эмили моргнула, и пара слезинок протекла у него между пальцев. – Не виновата в том, что родилась и выросла такой. Не виновата, что сломалась от ее хватки. Я знаю, как тяжело выкорчевать из себя этого червя, как тяжело принять факт, что от тебя ничего не зависело. Нам всегда хочется верить, что мы сами вершим свою судьбу. Но это не так. Далеко не так. Рейчел сделала из тебя свою фарфоровую копию, но фарфор имеет свойство трескаться. И через трещины эти неумолимо просачивается твоя настоящая сущность. Не надо пытаться загнать ее обратно, Эмили. Не надо жертвовать своим счастьем ради призрачного удовольствия матери. Пожалуйста. Не смей терять себя в этой бессмысленной гонке. Потому что ты – настоящая ты – самая прекрасная девушка, которую я только встречал.
Эмили шатнулась вперед, и он крепко прижал ее к себе. Дрожь под его руками чувствовалась теперь троекратно, а плечи глушили судорожные вдохи. Он щелкнул тумблером. Оставалось надеяться, что в указавшем на него дулом пистолете пули не окажется.
Эмили тихо плакала у него на плече, судорожно сжимая ткань давно измявшейся рубашки, а Вейганд думал лишь о том, откуда в нем нашлись все эти слова. А откуда взялась смелость их произнести?
Ничего из этого он не говорил себе, никогда не пытался утешиться правдой, а просто загнал того обиженного мальчишку далеко вглубь сада ярости и надеялся, что он сгинет меж переплетений плюща зависти и злобы. Но он был крепче, чем ему представлялось. И Вейганд не знал, рад он этому или нет. Ему хотелось радоваться. Но он знал, что если начнет, то единственное, во что он верил долгие годы, падет, и тогда существование его станет бессмысленным.