Он никогда не соответствовал образу, что выдумал себе семь лет назад. Холодный, бесчувственный, надменный. Он был и таким, да, но лишь поверхностно, и в какой-то момент поверхностность эта взяла верх. Когда никого вокруг не стало, и разыгрываемый им спектакль лишился последних критиков. Вейганд поверил, что выдуманные им чувства правдивы. А теперь день изо дня сталкивался с реальностью, где не может удержать язык за зубами, где привязывается к людям, вместо того, чтобы их использовать, где снова и снова цепляется за единственную свою детскую мечту, ставшую недостижимой для всех в этой семье.
Вейганд считал, что в конце концов поквитается и с Вольфгангом, но недолюбленный ребенок, выглядывающий из зарослей апатии при каждой встрече, ни за что бы не дал этого сделать.
Сейчас ему стоило вернуться в сад. Хотя бы недолго побродить среди колючих грядок, пока Вейганд ядом мести травит куст за кустом. В начале он думал, что месть эта станет новым приобретением в его гидропонике, но в самом деле чувствовал колоссальное облегчение после сегодняшнего. Он знал, что рано или поздно Фредерика не станет здесь, и часть гештальтов будет закрыта.
– Мне остаться? – тихо спросил Вейганд, когда Эмили скрылась в ванной. В ответ раздалось приглушенное мычание. – Хорошо. Если что-то нужно будет – не стесняйся звать.
Он вздохнул и неспешно зашагал к двери. Ощущение, накрывшее его сразу после галереи, вернулось, и теперь безумно хотелось свалиться в постель. Вейганд решил, что обдумает все завтра, когда чьи-то невидимые пальцы наконец прекратят сжимать виски.
– Вейганд, – послышалось из ванной, и пришлось притормозить.
Чуть выглядывающая из-за угла Эмили неуверенно помялась, прежде чем продолжить:
– Спасибо. За… ну, за все. Ты хороший брат. Жаль, что тебя не было раньше.
Вейганд слабо улыбнулся и кивнул ей, прежде чем выйти за дверь. Ему хотелось сказать, что он вовсе не хороший, что придет день, и он найдет способ отрезать от семейной кормушки ее мать на пару с ней самой, что в конце концов он сделается не братом, а главным злодеем, ведь это и было его предназначением с самого начала. Но он оставил это при себе.
Может, из соображений безопасности.
Может, потому что ему стало приятно, что Эмили в самом деле так думает.
22
Утром Вейганд не мог поверить, что этот смотрящий на него из зеркала малец с прилизанными после душа волосами и остатками щетины на подбородке в самом деле провернул что-то эдакое. И все же фотография Вольфганга и Кроноса лежала в скетчбуке, а где-то в недрах кабинета маркизы покоилось завещание ее нерадивого сынка.
Голова работала куда лучше, но это не спасло от мигрени – все мысли, которые вчера заблокировали алкоголь и нервозность, поутру ринулись таким мощным потоком, что снова затрещало в висах. Пришлось просить Ховарда подать вместе с пирожными таблетки.
В замке было тихо. О празднике напоминали только неубранные столы и рояль в зале. Атмосфера снова сделалась безжизненной и угрюмой, а стены стянули притворную маску и с жадностью накинулись на каждого жителя своей монотонностью. Вейганд, как и тогда, вырвавшись на ярмарку, почувствовал, как постепенно начинает чахнуть, и мог только радоваться, что уже завтра его здесь не будет – не хуже него мучающийся от мигрени (вероятно, похмельной) Вольфганг сообщил об этом так, погодя, между руганью по телефону и перепалкой с Рейчел в столовой, куда Вейганд заходил за дворецким.
Больше, чем его, он надеялся отыскать там Эмили с Франциском, но те, видно, позавтракали куда раньше, чем он оклемался. Ему нужно было поговорить с ними обоими. Эмили нуждалась в поддержке больше, но и Франциск, в свои года впервые ступивший на минное поле романтических отношений, без дружеской руки тоже вряд ли справился бы. И Вейганд убеждал себя, что стремление помочь обусловлено абстрактной выгодной. Но все же тот маленький червь сомнения внутри него все глубже врезался в правду.
Он быстро перестал об этом думать. Былая рассудительность сейчас только мешала.
Вейганд тяжело вздохнул, запил горячим чаем таблетки и уставился на ползающего по запряженным в квадригу коням жучка.