– Чтобы поводья не выскользнули, – с радостью объяснил Франциск, к тому времени успевший забыть о собственных проклятьях, и сунул пакет в машину. – Ну, и руки не натерло.
Втроем они двинулись к конюшне, и Вейганд, жмурясь от резкого запаха животных и усилившегося троекратно ржания, едва не пропустил стоящую у самого входа девушку. Одета она была как Эмили, разве что выглядела более приземисто из-за невысокого роста и крупной россыпи веснушек по всему лицу – эдакая пастушка, еще вчера собиравшая овец по полю.
Вейганд хмыкнул. Он не мог упомнить, когда и откуда взялось в нем это высокомерие. В иной день он бы и подумать не мог о таком сравнении.
– Рада снова вас видеть, лорд Грипгор. Леди Грипгор.
Она кивнула каждому по отдельности и немного зависла на Вейганде. Тот успел разглядеть небольшую именную вышивку над карманом ее клетчатого редингота. Пастушку звали Милли.
– Это сэр Штурц, – представил Франциск, и Вейганд решил не спрашивать, откуда он знает его фамилию. – Друг… Часть… Просто сэр Штурц.
– Приятно познакомиться, сэр Штурц. – Милли широко ему улыбнулась и вежливо склонила голову. – Надеюсь, вы здесь не в последний раз.
– Ну, если не убьют, то не в последний.
Вейганд весело хмыкнул, когда лицо ее исказило искреннее непонимание. В подробности семейных перипетий Грипгоров он решил ее не посвящать.
– Как себя чувствует Орфей, Милли? – снова заговорил Франциск, увлекая их внутрь конюшни. – Я давненько его не навещал. Надеюсь, та болезнь с фермы обошла всех стороной?..
Голос его постепенно стих. Эмили вскоре тоже исчезла за поворотом, и Вейганд неожиданно понял, что остался совершенно один посреди блеющего и фыркающего стада. Да, его отделяли крепкие стены стойл, но неприятных эмоций это не убавляло.
Вейганд втянул носом терпкий запах и только хотел сделать шаг, как перед глазами взвилось нечто черное, как грозовая туча, а шея выгнулась под совсем уж неестественным углом и неприятно хрустнула. Шутка про смерть показалась очень ироничной, потому что в ту секунду Вейганд искренне верил, что отправился к праотцам.
– Господи, я вас не заметил, – нервно засмеялся он, неуверенно поглаживая высунувшегося из стойла жеребца. Тот заржал и чуть мотнул головой, будто прощал его за эту оплошность. – Нравится уважительное обращение, да? Какой важный…
Конь снова заржал и, казалось, кивнул. Вейганд поцокал для виду и вновь рассмеялся, сгибом указательного пальца проводя ему по морде.
Сейчас, когда жеребец больше не пытался сбить его с ног, выглядел он не как грозовая туча. Сухой, похожий на готовящегося к прыжку гепарда, больше полутора метров в холке, он будто был проектом архитектора – весь из длинных линий, с тонкими ногами, некрупными копытами, покатым крупом и оленьей шеей, изящностью своей он не уступал старинным греческим храмам с их искусными узорами. У коня же вся шерсть была узором – исключительно вороная, на вид как из плюша, и отливала удивительно серебряным цветом.
Выразительные раскосые глаза у жеребца блестели умом и какой-то притягательной хитринкой, будто он знал что-то такое, что глупым людям никогда и ни за что не понять. Вейганд восхищенно провел рукой по его морде, перебрал пальцами коротко стриженную гриву и послушно замер, когда настала очередь коня его изучить.
– Вижу, вы подружились с Танатосом, – проговорила вынырнувшая из соседнего стойла Милли.
– Вас зовут Танатос? – Вейганд удивленно повернулся к жеребцу. – Какое красивое имя. А братца Гипноса случайно нет?
Он широко улыбнулся, когда конь стал фыркать и мотать головой. Он будто в действительности понимал, что нужно ответить на вопрос, хотя в самом деле наверняка реагировал на присутствие Милли.
– Вы странно смотрите, – нахмурившись, заметил Вейганд, когда девушка стала неловко мяться рядом. – Мне нельзя его трогать? Или я делаю что-то не так? Извините, я не имел дел с лошадьми, не очень знаю, как тут все работает.
– Нет, просто… Танатос – ахалтекинская порода, а они весьма… буйные. Он вас не покусал?
– Только если морально.
Конь довольно заржал и сам подался на его ладонь. Вейганд снова не смог отказать себе в улыбке, хотя щеки уже болели. Танатос нравился ему все больше и больше.