Из-за спины Милли медленно выплыла Эмили с невысоким конем на поводе. Тот был рыже-белым, пегим, похожим на выросшего пони, с коротким хвостом и ухоженной гривой. На стойле, откуда он вышел, значилась кличка – Бахус. Вейганд предположил, что в таком случае тот загадочный Орфей все же тоже конь, а не парень с арфой.
– Ты выбрал? – спросила Эмили, показательно отодвигаясь от коня, чтобы тот не смел нюхать ее волосы.
– Да, его.
Вейганд указал на тут же загарцевавшего Танатоса, полностью проигнорировав выражение крайнего ужаса на лице Милли. Если ему суждено умереть под копытами коня, названного в честь одного из прислужников Аида, то так уж и быть. Гибель это даже красивая – будут говорить, что его убила сама смерть.
Кажется, Эмили в такие таинства посвящена не была, а потому к выбору осталась абсолютно равнодушна.
– Ладно, с седлом тебе помогут. Я пойду разомнусь, – только и сказал она, элегантно прохаживаясь с Бахусом вдоль стойл.
– Может, лучше другую масть? – неуверенно предложила Милли, бочком отходя от высунувшегося вперед Танатоса. – Вроде той, что у леди Грипгор – пинто?
– Мне нравится Танатос, – настоял Вейганд. – Он смешно головой мотает.
Будто в отместку, конь тут же боднул его по плечу и противно оскалился Милли. Ей пришлось уступить. Если годы работы с богачами и научили ее чему, так это способности вовремя избегать споров.
– Хорошо, я принесу вещи для него, – пискляво заверила она и быстро скрылась. Жеребец весело заржал и стал тыкаться Вейганду в руку.
– Не злорадствуйте, герр Танатос. Дамочка думает, будто я настолько богат, что стану сулить ей увольнением за непослушание.
Ржание стало громче, и Вейганд важно нахохлился, принимаясь гладить коня по крупу.
– Что я слышу? – Он внимательно поглядеть в блестящие от предвкушения глаза жеребца. – Просите называть вас на «ты»? Как вашей светлости будет угодно.
И снова рассмеялся, отмахиваясь от бодания Танатоса. А после под нос себе пробурчал:
– Боже, уже с конем разговариваю, каков ужас. Ай! – Танатос больно толкнул его руку и опасно клацнул зубами. – Не обижайся. У меня были собеседники и глупей.
Нагруженная Милли вернулась с Франциском. Орфей – гнедой ганноверский жеребец с заплетенной в косы гривой – остался привязанным к стойлу и теперь пытался своровать морковь из кормушки соседа. С улицы слышались громкие команды Эмили, старающейся совладать с Бахусом.
– Ты выбрал Танатоса?! – без прелюдий начал Франциск. – Мне придется отчитываться перед сэром Вольфгангом за твою скоротечную гибель.
– Скажи ему, что умереть было моим осознанным выбором, – успокоил Вейганд, в нетерпении проскальзывая в стойло.
Теперь, рядом, Танатос и впрямь внушал ужас. Даже с немалым ростом Вейганд запросто мог быть опрокинут под копыта и затоптан до смерти. Кажется, именно этого все и ждали – Милли съежилась и нахмурилась так, что веснушки выступили на лице морщинами, а в глазах Франциска замелькал до смешного карикатурный страх, словно он прямо сейчас смотрел хронику его гибели.
– Что первым-то класть? – спросил Вейганд, когда немая сцена стала действовать ему на нервы. – Или его сначала почистить надо?
– Он уже чищенный, – пробормотала Милли, а под нос себе буркнула: – Большими усилиями.
– Возьми вальтрап, – подсказал Франциск, указывая на белое стеганное одеяльце в принесенной груде. – Положи «домиком» над холкой. И следи за штрипками.
– Еще б знать, что это за хрень, – фыркнул Вейганд и снова погладил Танатоса по морде. – Ты не против, драчун? Докажем этим придуркам, что вовсе ты не злыдень? А если ни разу не лягнешь меня, позволю залезть на какую-нибудь симпатичную кобылку.
– Чего ты там бормочешь?
– Секретную галльскую молитву. Один вознесет меня прямиком в Вальхаллу, если я паду под копытами этого чудесатого зверя.
Вейганд продемонстрировал Франциску большой палец и уложил вальтрап как было сказано. После ему подробно объяснили, как закрепить подпругу и седло, а уздечку оставили на Милли. Вейганд спасовал, побоявшись, что заденет Танатосу глаз или вроде того. Ну, а еще он хотел поглядеть, как девчонка станет возиться с тут же взбрыкнувшим жеребцом.
– Там нет железки? Или как там это называется? – спросил он, когда Милли закрепляла поводья.