Он надеялся, что выйдет просто посмотреть, запомнить хоть часть того образа, что станет терзать его в ночных кошмарах, напоминая, что он все еще обремененный чувствами человек, но все вышло много хуже. Там, за невысоким забором одноэтажного здания, в обычно бесконечно пустом дворе на вылинявшей от солнца траве играл ребенок. Совсем крохотный, с двумя лишь с зубами в широкой бесхитростной улыбке, и такой удивительно рыжий, что слепило глаза.
Вейганд зажмурился и отвернулся, не давая себе измениться в лице. А потом рукой развернул себя за подбородок обратно. В горле клокотало. Во рту пересохло. Под веками стало горячо. Короткие импульсы, подаваемые всем телом в размякший от незримой агонии мозг, на мгновение взяли над ним контроль. Вейганд шагнул вперед, ладонью упираясь в нагретую, как конфорка на плите, крышу машины, и вытянулся, чтобы получше разглядеть улыбку на детском лице.
Маленький Юрген катал игрушечную квадригу по траве и смеялся каждый раз, стоило в колесницу усесться крупному жуку. Вейганд не слышал этого смеха, но чувствовал. И был счастлив, что еще на то способен.
– Твоя ма… – Только заговоривший Вольфганг тут же осекся. – Рея недовольна, что ты ушел просто так.
– Да хрен с ней.
Вейганд безразлично махнул рукой и, столкнувшись взглядами с поморщившейся в недовольстве девушкой по ту сторону забора, отвернулся. Сраная Адель. Вольфганг понимающе, пусть и не без неловкости, кивнул и приглашающе открыл переднюю дверь уже заведенной машины.
– Тогда… поедем? Если тебе ни с кем не нужно попрощаться.
– Нет. – Вейганд последний раз взглянул на Юргена и печально улыбнулся. – Больше не с кем.
Мозг отринул все чертовы импульсы, и им снова овладело безразличие, стоило оказаться в салоне. Здесь работал кондиционер и пахло дорогими духами. Вейганд, пока Вольфганг не успел сесть, быстро осмотрел приборную панель и бардачок, но те оказались пусты. Машина арендованная.
– Хочешь есть или… что-нибудь еще?
Вольфганг забавно замялся, нервно поглаживая кожаный руль. А после заговорил как-то дергано, будто старался оправдаться:
– Прости, все слишком быстро происходит, и я теряюсь. Я думал, придется вымаливать тебя у матери, но в итоге и получаса у вас в доме не провел.
– У нее в доме, – безучастно поправил Вейганд, ерзая, чтобы иголка под ребрами колола чуть меньше. В брошенном под ноги рюкзаке забрякала банка из-под чипсов. – Ладно, все в норме. Вы же хотели заехать в магазин за одеждой. Отвезите меня туда тогда.
– Чемодан, думаю, тоже нужен будет.
Вольфганг облегченно улыбнулся, радуясь, что Вейганд не стал молчать. Им все еще многое нужно было обсудить по дороге, и он очень надеялся, что тот не станет играть бунтующего подростка. Прекрасно подходящий под это описание вид частенько выручал Вейганда от таких вот столкновений, но показательно идти наперекор сейчас он не собирался. Вольфганг казался ему достаточно приятным человеком, и хотелось дать ему хотя бы шанс.
Вейганд снова заерзал, подтянул под себя ногу, стягивая кепку, и молчаливо уставился в окно. Машина тихо рыкнула и тронулась с места. Удручающие тени домов медленно потянулись следом и вскоре замелькали кривым маршем.
Вонючие стигийские болота отдалялись до тех пор, пока не исчезли вовсе.
6
– Что это? – спросил Вольфганг, выворачивая на новую улицу.
– Арес, – хмыкнул Вейганд и аккуратно убрал черепаху вместе с рюкзаком на задние сиденья. – Лаура отдала.
За окном мелькал цветастый центр Дортмунда. Он нравился Вейганду много больше, чем волей судьбы выпавший ему район, и покидать его было действительно печально. Хотелось даже попросить Вольфганга проехаться мимо «Сигнал Идуна Парк», чтобы хоть мельком попрощаться с настолько знаковым местом. Именно из-за тяги к футболу Вейганд когда-то перешагнул через себя и стал штамповать картины на продажу.
– Странное имя для игрушки, – хмыкнул Вольфганг.
– Это из-за сказок на ночь. Лаура пару лет назад боялась засыпать одна, так что я пускал ее к себе и рассказывал всякое. Ей нравились мифы, так что помимо Ареса у нее есть два зайца – Танатос и Гипнос.
Вейганд тепло улыбнулся, вертя в руках кепку. Он будет скучать по этим ночам. Тогда можно было почувствовать себя настоящим учителем, и пусть приходилось неумолимо резать и смягчать основной сюжет, ему до еканья под сердцем нравился этот ни с чем не сравнимый блеск интереса в глазах сестры. Он был рад, что способен ее чему-то научить. А еще был рад, что хоть где-то может оказаться нужным.