23
Они возвратились к часу дня, и Франциск тут же умчался обедать, а Эмили пошла отмываться от стойкого запаха лошадей. Успевший переодеться Вейганд остался в зале один и, честно сказать, не очень-то и расстраивался. Он все еще помнил о последнем своем дельце перед поездкой.
Гобелен спокойно дожидался его на том же месте, как поставленный на паузу фильм, и терпеливо вынес все посягательства на свою честь. Вейганд и впрямь чувствовал себя каким-то насильником – все время оглядывался в поисках шпионов и лапал беднягу в укромном уголке.
В любом случае, он ничего не нашел и почти засомневался, что за гобеленом действительно что-то есть. Вчера Вейганд был взбудоражен, голова болела после долгого пребывания в духоте, а перед глазами периодически плыло, так что он мог просто выдумать этот секретный проход. И все же он верил, что тот действительно существует.
И впрямь – чуть дальше от того места, где он рыскал изначально, в стене обнаружился странный зазор, похожий на отпечаток подошвы, точно к мрамору приложили штамп с дверью, а саму ее унесли в другое место. Дверь эта была небольшой и узкой, так что Вейганд тихо фыркнул со смеху, представив, как просачивается через нее огромный Освин. Но, видно, за годы в деле этом он все же весьма поднаторел, раз успевал скрыться за считанные секунды.
Вейганд не мог поглядеть на дверь полностью – для того нужно было снять гобелен, а что-то подсказывало, что за это его по головке не погладят. А потому пришлось опустить один его край и взяться за второй, чтобы ощупать другую часть двери.
Она вряд ли отъезжала в сторону – от трения мрамора по мрамору наверняка бы остались ссадины. Вейганд отошел и ощупал стены с обеих сторон, чтобы убедиться, что те идеально гладкие. Либо Освин вечно таскает за собой бумагу для шлифования, либо его догадка все же верна.
Тогда Вейганд поглядел вниз. В полусумраке коридора, освещаемого двумя тусклыми желтыми лампами, глаза начинали болеть от малейшего усилия, но он все-таки сумел рассмотреть едва-едва различимые борозды в форме четверти круга. Тянулись они только от правой части, за которую он взялся первой. С левой же стороны пол был в прекрасном состоянии.
Вейганд рывком встал с корточек, снова сунул руку за гобелен по левую сторону и надавил со всей силы. Опыт с дверью в галерею подсказывал, что в замке с этим пренебрегать нельзя. Сначала ничего не происходило, мышцы в перенапряженном бицепсе уже стало тянуть, а в голову закралась мысль все бросить и идти отлеживаться. И Вейганд почти ей поддался, когда стена под его пальцами утопла, а после совершенно беззвучно начала отъезжать. Гобелен же наоборот, вздулся, как бумага от воды, и искусно вышитая птица сделалась еще дальше от охотника.
Вейганд довел ткань примерно до трети борозды на полу и юркнул за гобелен, слыша за спиной тонкий, как комариный писк, щелчок, оповещающий о том, что пути назад нет.
Он оказался в крошечной квадратной комнатке со спертым, будто надушенным воздухом. Пахло перебродившими духами, застоялым алкоголем и чем-то еще куда более противным, никак не поддающимся описанию. Сладковато-кислым, словно тухлым жаренным луком. Вонь эта была совсем тонкой, но все же достаточно отчетливой, чтобы сморщиться от отвращения.
Вейганд достал из кармана телефон и включил фонарь. Яркий белый свет на секунду резанул по глазам, пуская по серым кирпичам устрашающие тени, и упал на чернеющий спуск каменной винтовой лестницы без перил. Вейганд почувствовал, как вверх по позвоночнику ползут мурашки. Он ожидал чего-то такого, но не думал, что оно окажется настолько… пугающим.
Он хотел глубоко вздохнуть, но от одной мысли об этом в горле встал ком тошноты. Сладковатый запах никуда не делся, и Вейганд думал, что там, куда он намеревался спуститься, тот только усилится.
Преодолеть первые несколько ступеней вышло с трудом – ноги неожиданно подогнулись, под горлом заскреблись кошки, а спину сковало судорогой. Вейганд сжал зубы, напомнил себе, что делает это не из интереса, не из подростковой дурости, а ради мисси, которая всяко важней его отвращения, и пошагал дальше. Свет фонаря плясал по закругляющимся стенам, пока он все спускался и спускался в эти древние катакомбы, наверняка ведущие его прямиком под Тауэр.
А вонь с каждым шагом все четче и четче обрастала эпитетами. Не только стухший лук, но и будто… цветы, лилии, влажная истлевшая бумагой и пыль – та, что поднимается, когда едешь вдоль пустыря со вдавленной в пол педалью. Запахи эти смешивались во что-то настолько мерзкое, что тут же начинало першить в горле, щипать в носу и клокотать в желудке. Вейганд едва сдерживался, чтобы не пустить рвотные позывы дальше, когда вонь сделалась совсем невыносимой.