Он, кажется, понял, что именно так смердит.
Вдобавок к вони появился холод. И там, у лестницы, было не тепло, но тут температура стремительно близилась к минимальным числам. Вейганд все еще был одет в шорты и кеды, так что колени его на пару с пальцами начинали подгибаться от колючего мороза. Руки еще худо-бедно удавалось согреть в длинных тканях футболки, но ноги с каждым шагом грозили отплатить сыпью наутро.
Последняя ступень появилась одновременно с инеем на кирпичной кладке. Вейганд к тому моменту был белее фонарика и трясся не столько от холода, сколько от злости на зодчих этого адского места, а потому не замечал подвоха ровно до того момента, пока нога его не угодила во что-то мягкое. Раздался приглушенный хруст, и в ноздри затолкали комья того самого тухлого жаренного лука.
Вейганд пружинисто замер, как испуганная хлопком кошка, и медленно опустил взгляд вниз. Фонарик светил на низкий потолок, но даже в очертаниях полутьмы он увидел, что по обеим сторонам его кроссовка расплывается сгнившая крыса.
Он хотел бы сказать, что поступил по-мужски и ленивым движением стер ее кишки о ступени, но… Следующие минуты говорить не мог вовсе. Стошнило Вейганда прямо на еще одну горку трупов, так что вони только прибавилось. Зато вроде как улик его пребывания не будет – вряд ли Освину нравится разглядывать эти экспонаты кунсткамеры.
Крыс было много. Очень много. Просто какое-то невероятное количество. Кто-то умер лет десять назад и теперь лежал грудой костей, кто-то лишь относительно давно, грозя вонять еще века три, кто-то прибежал, отравившись рассыпанными по цокольному этажу таблетками, совсем-совсем недавно, и Вейганд мог поклясться, что откуда-то издали слышал писк и до зубовного скрежета противное чавканье. Вероятно, многие из пришедших на верную смерть на закате своей жизни за неимением альтернативы сделались каннибалами.
Вейганд аккуратно отодвинул раздавленную крысу в общий могильник, вытер холодную испарину со лба и посветил вперед. Посреди нового квадрата, лишь немногим превосходящего тот, что был наверху, зияла огромная черная дыра кованых ворот, какие обычно бывают в фильмах про средневековье. На них даже виднелись крепления для пластины на тот случай, если захватчики решат брать замок подземным штурмом.
Вейганд двинулся дальше, на цыпочках перешагивая месиво из размазанных тел и переплетенных лысых хвостов. Ему вспомнилась давнишняя детская игра, в которой нужно представлять, что пол – это лава. Только вот вместо лавы теперь были мотки кишок и тонны вонючей жижи, впитавшей в себя все перегнившие фекалии и желудочный сок. Вейганд натянул на нос ворот футболки, чтобы не надышаться этими испарениями еще больше. Жижа – и по совместительству то, что люди называли трупным ядом – не могла убить его так, но день бы изрядно подпортила.
За дверями зачинался бесконечный ход. Покрывшиеся мхом и плесенью стены из крупных блоков низко скруглялись над головой, будто вот-вот собирались свалиться прямо на макушку, а в щели между огромными плитами на полу затекла вода, которая, по подозрению Вейганда, тоже жутко смердела бы, не будь здесь столько крыс. В самом тоннеле их было не так много: они не лежали кучами, как чумные в священном костре, однако пара-тройка перегнивших трупов встречались каждые метр-полтора, не давая забыть о вездесущей вони, от которой уже давно щипало глаза.
Вейганд бы обязательно умирал от страха, но вонь и с этим справлялась отлично. Она отвлекала вообще от всего, и он был готов выйти хоть в лапы хищного медведя – все, только бы вдохнуть свежий воздух.
Фонарь то и дело выцеплял крупные тени на стенах. Это чернели канделябры под факелы. Кованые, резные, с гербами в форме лилий, по-старинному изящные, но давно покрывшиеся ржавчиной, они явственно говорили о том, что проход заброшен не меньше века – в противном случае провели бы свет.
Чем дальше Вейганд шел, тем теплее становилось. Он этого почти не замечал, но пол был положен чуть под углом – так, чтобы не напрягать ноги, но вести вверх, туда, где крысы наконец исчезали, и откуда легкими порывами дул свежий ветер.