– У тебя с ней теплые отношения. – Вольфганг тоже улыбнулся и мельком взглянул на него. – Ну, на фоне Реи.
– Наверное. Да и глупо было бы ненавидеть Лауру из-за ее матери. Она милая девочка и не могла выбирать, в какой семьей родиться.
Первое время он так не считал. Все девять месяцев, наблюдая за все растущим животом Реи, Вейганд был свято уверен, что возненавидит ее ублюдка в ту же секунду, что он явится на свет. Но стоило взять Лауру на руки… Именно тогда Вейганд и понял, что в слепой ярости своей отныне и впредь будет обходить невинных детей. Как бы сильно он ни желал Рее с Гансом или прочим вторгшимся в его жизнь людям всего самого наихудшего.
– У вас есть еще дети? – спросил Вейганд, от нечего делать натягивая кепку на колено. Вольфганг заметно занервничал и ответил очень нескоро.
– …Да. Трое дочерей. Две примерно возраста твоей сестры, а старшая на четыре года младше тебя.
Он метнул на него опасливый взгляд, но Вейганд только кивнул. Слишком очевидно, чтобы оскорбиться из-за этого. Главное, чтобы Вольфганг не надеялся, что он сможет подружиться и с ними.
– Они тоже будут в том месте, куда вы меня везете?
– Нет, они… Им не очень там нравится. Так что я не стал настаивать.
Вейганд снова безучастно кивнул. Вольфганг тут же стал тараторить:
– Но там будут другие подростки. У меня есть несколько племянников, думаю, с ними ты быстро подружишься.
Вейганд хмыкнул. Он не особо умел дружить, а последние годы и не пытался вовсе. Легче было отгородиться ото всех и не переживать, что тебе воткнут нож в спину. Чувства делают людей уязвимыми, и однажды Вейганд уже на этом погорел.
– Мы заедем в торговый центр, ладно? – после долгой паузы заговорил Вольфганг, включая навигатор. – Нужно купить тебе что-нибудь теплое, а то на острове частые дожди и утренние заморозки. Ну и… рассказать тебе уже все наконец, а то это не дело.
Вейганд в который раз кивнул.
– Начнем с того, что тебе пора бы прекратить называть меня на «вы». Я же не человек с улицы.
Вейганд, колупая тирамису в стакане, смешливо фыркнул. Вообще-то, именно человеком с улицы Вольфганг и был. По крайней мере сейчас. Позже, может, если ему крупно повезет и упорство Вейганда отчего-то сдаст позиции, он и станет кем-то более значимым, но… Надежды на то было мало. Сейчас он вызывал лишь равнодушие, а Вейганд как никто другой знал, что нет ничего хуже него.
Он быстро утратил былой запас радости от встречи. Настолько, что сам испугался. Момент, когда хоть какое-то клишированное покалывание у него в животе сошло на нет, случился сразу же, как захлопнулась дверь квартиры. Позже Вейганд был чуть-чуть счастлив, что наконец вырвался оттуда, но теперь, когда за спиной была бесконечно утомительная и столь же молчаливая прогулка по бутикам с такими огромными ценниками, что рябило в глазах, стало все равно и на это.
Он смотрел на все эти вещи в брендовых пакетах, о которых мог разве что мечтать, по грошам откладывая на хотя бы футболку, и раздражался на себя за то, что в душе это отзывается сплошной пустотой. Будто ничего, кроме ненависти, злости и апатичности в нем и не было вовсе. И осознавать это было… страшно.
Раньше его это не тревожило. Ну, тогда, когда лишь этот скудный набор помогал выжить в под стать ему апатичном мире, что заканчивался в четырех стенах суженной до безобразия комнаты. Вейганду не нужно было задумываться о том, что в нем есть, а чего – нет. Того, что подсовывало ему подсознание, там было вполне достаточно, чтобы плыть по течению дальше.
Ганс его раздражал. На Рею он злился. К себе относился с равнодушием. А вот Лауру… любил, наверное. На настоящую любовь, какая бывает на картинах и в книгах, это не походило, конечно, но Вейганд надеялся, что смог приблизиться хотя бы к ее подражанию.
Теперь хотелось бы подражать сыновьей любви, какую он видел в фильмах. Всем прочим чувствам, о которых узнал там же. Теперь, когда настала пора побыть обыкновенным человеком, а не тенью в собственной квартире. Он разом, точно в сказке, получил все, о чем долгие годы грезил перед сном, то, о чем миллионам остается только мечтать, но… ничего не чувствовал.