Но Кора ничего не сказала. Только обняла его в ответ и ткнулась носом куда-то в плечо. Руки ее крепко обхватили Вейганд за спиной, и он волей-неволей придвинулся еще ближе. Нос тут же заполнил аромат свежести и граната, и та остаточная тошнота после тоннеля отступила. А сердце предательски застучало, вновь возвращая его к сравнению со школьником.
– От тебя пахнет крысами, – тихо выдала Кора, наконец отпуская его. Еще секунд десять промедления, и сцена сделалась бы неловкой.
– Да, Освин выбрал не самое лучшее место для свиданий. Можно?.. Ну уехал бы я, уверенный в том, что ты плохая, и что с того? Ты и сама, как говоришь, смогла бы провернуть остальное.
– Боже… – Кора поглядела на него, как на законченного идиота. – У тебя же буквально ребенок есть, а женщин понимать ты так и не научился, да? Подумай о причине в Германии. И обещай, что не возненавидишь меня за эту неделю.
– Ну, ты похвалила мои новые духи, так что… Ладно. Я обещаю. Ну, постараюсь. Могу накрутить себя в любой момент, так что на многое не надейся. Вдруг я вообще не вернусь… Что?
Вейганд запнулся, когда она уложила ему на щеку ладонь. Та была мягкой и горячей, без единой шероховатости, и пахла дорогим кремом. Кончики ушей знакомо закололо.
– Я пойму. Но я все же очень хотела бы, чтобы ты вернулся.
Вейганд хотел что-то сказать, когда Кора встала на цыпочки и оставила короткий поцелуй на том месте, где лежала ладонь. Щеки тут же стали стремительно краснеть. Вейганд одновременно радовался и хотел дать себе подзатыльник, что не смог среагировать взрослее.
– Если сделаешь так еще раз, то я обещаю подумать, – широко улыбнулся он, и Кора, окончательно сбросив с себя удручающий вид, сделалась прежней лисой.
– Сделаю так еще раз, когда приедешь.
– Это нечестно.
Вейганд напускно оскорбился и послушно уселся на кровать, подавая руку с краснотой. Наконец «Каламин» пошел в ход, и зуд, столкнувшись с прохладной жидкостью, стал медленно утихать.
Кора откинула волосы от лица и кропотливо склонилась над его рукой, точно мать над разбившим колено сыном. Вейганду казалось немыслимым, что меньше пяти минут назад он хотел вытурить ее за дверь и никогда больше не видеть. За тот год в мире, где он вынужден был существовать с Реей и Гансом, все успело сделаться черно-белым, и таким полутонам он был готов удивляться еще добрую часть своей новой жизни.
Он бы соврал, скажи, что больше не злится на Кору. Но она была права – ссориться перед его поездкой глупо. Вейганд не хотел бы всю неделю корить себя или ее. Он бы тратил на это все силы, а по итогу остался бы ни с чем. Так что стоило оставить разговор до субботы, когда им придется проворачивать новое дело.
Это тоже звучало дико. Вейганд привык сражаться в одиночестве, а теперь… Ему хотелось положиться на кого-то, но было страшно. Не боязно, а именно страшно. Последний раз, когда он на кого-то положился, кончился крайне плохо.
Предпоследний, то есть.
Наверное.
Вейганд вроде как полагался на Вольфганга, и тот его пока не подводил. Хотя у них впереди была целая неделя вместе, и он вполне мог успеть сделаться вторым аргументом против этого тандема.
Вейганд отбросил эту мысль. Знал, что если начнет ее развивать, то уверит себя в том, что все плохие, и испортит поездку еще до ее начала. Он прекрасно то умел, и иногда это даже могло идти на пользу. В его борьбе, например. Он порой забывал, за что именно борется, увлекшись мимолетными радостями жизнь, которые раньше были для него совершенно недоступны, но та взращенная еще до приезда в замок злость внутри все же помнила и отступить ему не давала.
– Знаешь, – проговорил Вейганд, когда Кора стала вставать, – если я что и понял про женщин – вы чертовски хорошо выкручиваетесь из неудобных вам ситуаций.
– Хитрость всегда бьет силу, мальчик. И она в сотню раз привлекательней. А мужчины за столько веков не научились ею пользоваться. Ну, большинство.
– А меньшинство?
– Это у тебя надо спросить.
Она хитро ему подмигнула, и Вейганд почувствовал странный привкус на языке. Кажется, люди называли это гордостью.