– До пятницы успеешь вырасти в большого-большого рыцаря, – посулил он, укачивая Лео. Тот заливисто рассмеялся и постарался изобразить свои будущие размеры. – И будешь защищать маму, да?
– Да!
Кора невольно улыбнулась и погладила сына по голове. Вейганд замер, разглядывая кольцо на ее оказавшейся запредельно близко руке. Не помолвочное и не обручальное. Во вздохе просквозило явное облегчение. До этого Вейганд как-то не очень думал глядеть на пальцы, но то, что Кора не носила ни одно из колец Роберта, определенно считалось добрым знаком.
– Значит, все же вернешься.
– Ну, за объявленной наградой грех не возвратиться.
Он опять покраснел, но все же стоически сдержался и взгляда не отвел. Кора многозначительно повела головой и тут же сунула руки куда-то за волосы, точно хотела поправить застежку. И тут же на ее ладони зазмеилась тонкая цепочка с крохотным кулоном. Золотая окантовка, завернувшись вокруг изумрудного листа, обвивала россыпь красных гранатных зерен, в переливах фонарного света кажущихся настоящими.
Подвеска эта, минуя ладошку заинтересовавшегося Лео, улеглась Вейганду в руку. А розоватой щеки вновь на мгновение коснулись теплые губы.
– Что б уже точно знал ценность награды, – проговорила Кора смущенно, будто сама не ожидала, что так сделает, и, сжимая сомкнувшуюся вокруг цепочки руку, шепотом добавила: – И вспоминай лучше об этом.
– Обещаю.
Вейганд с готовностью кивнул, вернул Лео матери и, последний раз коснувшись ее теплой ладони, отошел к машине. Вольфганг, отвечая на прощальный взмах руки, глядел на него одновременно и осуждающе, и подбадривающе. Вейганд потупился, готовый к новой лекции, но он сказал лишь короткое:
– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.
– Не совсем, – честно признался Вейганд. Ему снова захотелось обо всем рассказать, но это было бы плохим ходом. – Но буду знать, когда приеду обратно.
Вольфганг покачал головой и крепко уложил руку ему на плечо. Он переживал. Вейганд явственно видел, что переживал. Но у него не было никакого желания повторять ту сцену из комнаты, так что он молчал. Как бы ни хотелось Вольфгангу верить в обратное, он знал, что Вейганд уже достаточно взрослый, чтобы принимать решения самостоятельно. И слишком уж похож на него самого, чтобы даже пытаться его от чего-либо отговорить. Особенно если дело касалось женщины.
Вейганд, убедившись, что возражений больше не последует, просунул руки за шею и застегнул цепочку. Гранат стал болтаться между чернотой куртки и футболки, отсвечивая кровавыми бликами зерен, и он снова подумал о своей Персефоне. Злость на нее все еще была в нем, но сделалась совсем притупленной, словно веками омываемый морем скалистый берег. Он еще не уехал, а уже хотел вернуться. И пусть снова бы пришлось изо дня в день держать удар перед стенами этого проклятого места, давящего не хуже небесного свода на плечи Атланта, он хотел бы знать, что она рядом. Она и Лео, их маленький Загрей.
Вскоре явился Франциск, и водитель, не проронив ни слова, повез их прямиком в Лондон. Замок, только что возвышающийся гигантским памятником времени и истории, сделался детской игрушкой, пару раз мигнул на горизонте, а после исчез, растворившись в холодной темноте английской ночи.
24
Вейганд и глазом моргнуть не успел, когда поезд их, едва выехав со станции в Фолкстоне, добрался до Парижа. Все это время он отстраненно следил за сюжетными перипетиями какого-то шведского сериала, включенного на крохотном экране между дверью и коридором, и неустанно вырисовывал портрет Коры, чувствуя себя солдатом во фронтовых окопах. Франциск мирно дремал у него на плече, а Вольфганг, которого еще в машине сморили алкоголь на пару с душной теплотой, теперь так сильно сполз по сиденью, что из-за откидного столика между местами выглядывала только его взъерошенная русая макушка. Повезло, что билеты подразумевали отдельное купе, потому что с его ростом ноги сделались настоящим шлагбаумом.
В какой-то мере Вейганд был рад, что поездка их прошла столь сонливо. Еще в машине он понял, что отношения Вольфганга и Франциска далеки от приятельских или хотя бы нормальных. Они никак этого не показывали, но все же кожей чувствовалось то напряжение, некогда выросшее из конкуренции с Рональдом. Франциск со всей своей непохожестью все равно не мог не напоминать Вольфгангу брата, а тот в свою очередь был для него еще одной черной тенью над титулом из страшилок детства, наверняка доверху наполненного россказнями об опасности роду. Хотя, если учесть, что родился Франциск немногим после случая с Реей… Вольфганг был скорее примером – таким, каким в обычных семьях предстает бездомный на улице или погибший в канаве наркоман из сводки новостей.