Уже светало, когда они стали подъезжать к станции. Небо сделалось пасмурно-синим, каким частенько бывало в обеденные часы в Англии, но пасмурность эта была какой-то теплой, уютной. Растянутые облака подсвечивались голубым, как будто сзади кто-то светил на них фонариком, блюдце полной луны стало бледнеть и все чаще терялось. Далеко, за невысокими старыми зданиями брезжил первый розоватый луч восходящего солнца.
Еще из окна Вейганд заметил на станции терминала невысокую коротковолосую женщину, кутающуюся в недлинное пальто. Он тут же узнал в ней мать Франциска, хотя прежде ее никогда не видел. Может, все дело было в волосах – таких же кудрявых, – может, в мягкости лица. Может, в энергетике, которая от нее шла. Вейганд не очень в подобное верил, но все же тот исключительно гуманитарный склад ума, помноженный на родовую предрасположенность к искусству, порою откликался в нем на куда более глубинных частотах, чем подразумевал обычный человеческий разум. Он сразу понял, что стоящая на станции женщина – мать его друга, потому что при приближении к ней почувствовал то же, что чувствовал рядом с самим Франциском. Воздушную легкость, внешнюю мягкость и искреннюю доброту, при малейшей опасности готовую смениться пылкую ярость.
Колетт – он знал ее имя, потому что Франциск совершенно не умел держать язык за зубами – сдержанно улыбнулась Вольфгангу, пожимая тому из вежливости протянутую ладонь, приветственно кивнула Вейганду и тут же, не давая даже опустить ручку небольшого чемодана, порывисто заключила сына в объятия.
Вейганд думал, что Франциск начнет отфыркиваться, как обычно то делали все подростки, которым случалось обниматься с родителями на людях, но он лишь радостно заулыбался и прижался к матери ближе, принимаясь что-то бормотать на своем непонятном языке. Вейганд почувствовал, как кривятся губы. Кажется, он улыбнулся. Сам не знал – из радости за друга или из горя по себе. Но улыбнулся. И этого было достаточно.
– Значит, ты Вейганд. – Закончив тискать сына, Колетт пожала руку и ему. Она искренне старалась обращаться к нему по-немецки, но то и дело перескакивала обратно на родной язык. – Приятно познакомиться. Хотя у меня такое ощущение, что мы уже знакомы – последние недели все разговоры по телефону только о тебе.
– Мам… – Франциск густо покраснел и виновато глянул на Вейганда. Тот стоически сдержал улыбку. – Вейганду и сэру Вольфгангу пора ехать, так что давай вы…
– Конечно-конечно. Не могу задерживать. Но с нетерпением жду тебя в пятницу. И вас, Вольфганг, разумеется.
– Благодарю за приглашение. Мы с радостью и придем. – Вольфганг вежливо склонил голову и еще раз пожал ей руку. – Приятного дня.
Колетт ответила ему тем же. Франциск уважительно кивнул, обнял Вейганда на прощание и снова подхватил чемодан. И вскоре силуэты их, вновь слившиеся в объятиях, померкли в утренних сумерках.
– И куда это мы с радостью придем в пятницу? – спросил Вольфганг, стоило им усесться в машину. Вейганд смущенно сморщился.
– К ним… – Кажется, такой ответ его не устроил. – Ладно, я виноват – забыл сказать, что Франциск пригласил меня к себе после матча. Извини. Ты можешь сослаться на какие-нибудь дела, если не хочешь. Я могу и один сходить.
– Предположу, что это было бы хорошим вариантом. Мы с Колетт немного… Не в лучших отношениях, в общем. Долгая история.
– Можешь вместо нее рассказать о том, что там с Морганой.
– Ты все уже услышал за ужином: ее сад залило какой-то отравой, и он… ну, сделал то, что предполагает отрава. Ховард думает, что кто-то из прислуги просто перепутал коробки с подкормкой и пестицидами, но все отчего-то решили, что мы теперь в романе Агаты Кристи, и это не обыкновенное недоразумение, а чей-то выверенный план. Семейка параноиков… Я уверен, что все образумится, когда мы приедем. И знаешь… даже хорошо, что уехали мы сейчас – эти идиоты и тебя приплели к этой истории, будь уверен.