– У нас назначено на половину пятого, – осведомил его Вольфганг, и мысль про горшок тут же выскользнула.
– Куда? – не понял Вейганд.
– В университет. Я попросил кое-кого провести нам экскурсию. Ну, и пустить тебя на кусочек лекции, чтобы ты посмотрел, каково это – сидеть за длиннющей стойкой. Мой совет – садись подальше от преподавателя, потому что на первых рядах недолго его любимчиком стать, а в этом статусе функция списывания аннулируется насовсем.
Вейганд невольно хохотнул. Говорил Вольфганг со знанием дела. Было даже удивительно, что такой легкий на подъем человек смог сделаться жутко богатым и серьезным дядькой в строгом костюме. Хотя Вейганд полагал, что серьезность эта напускная, а костюм Вольфгангу безбожно жмет.
– А потом? – спросил Вейганд, когда они проходили мимо сияющего стеклами шоурума «Мерседеса». Подумалось, что лет через десять было бы неплохо заиметь что-нибудь оттуда.
– Сходим в кое-какое кафе. Если оно еще работает… Можно будет заскочить в какой-нибудь сувенирный за маленькими Бранденбургскими воротами или телебашней. Хотя – и помяни мое слово – за время учебы ты успеешь возненавидеть ее вечно торчащий с любой улицы шпиль.
– Слишком много «кое-что», не находишь?
– С сюрпризами всегда так. – Вольфганг пожал плечами. – Я бы с радостью провел тебе детальнейший список местных заведений, однако… Я надеюсь, что ты и сам все здесь изучишь по осени.
– Осенью – если поступлю – я буду занят в основном учебой, разве нет?
Он поглядел на него как-то странно и неоднозначно повел головой. Вейганд решил, что время для этого вопроса еще не пришло. То, что таила в себе тревога во взгляде Вольфганга, было неотрывно связано с ответом. Так что оставалось только дать ему время.
Вейганд едва не вздрогнул, когда путь им преградил восседающий на бронзовом скакуне Фридрих Великий. Постамент его, вмещающий в себя пять человеческих ростов, создавал такую громадную тень, что впору было открывать под ней киоски с прохладительными напитками, а треуголка на асфальте смотрелась указательным знаком.
Вейганд тихо усмехнулся и тут же заметил следующую статую. Она отличалась от Фридриха практически мраморной белизной и сделана была будто из слоновой кости. В самом деле статуи было две, и стояли они, словно древние стражи, у ворот университета, готовые пропустить только самых достойных. Братья Гумбольдты… Вейганд должен был догадаться.
Прямо напротив выцветшей на солнце кладкой белела людная площадь. Вейганд замер, приглядываясь к одному-единственному квадратику, чья подсветка горела ярче всяких лучей. Он знал, что, если пойдет, увидит бесконечную опустевшую библиотеку, за каждой из полок которой – далекая, но вечно отзывающаяся в сердце история. Вейганд стоял на месте, где еще восемьдесят пять лет назад плясал еретический огонь, унося за собой все, что не укладывалось в рамки новой религии, в основе которой Гитлер заменил самого Христа.
Впереди голубела крыша собора святой Ядвиги. Развивались флаги над дверями «de Rome». Сбоку монументом векам стояло здание государственной оперы. Громко гудели машины с проезжей части. Урчали беспокойные голуби, выпрашивающие хлеб у туристов. Вокруг университетского корпуса вертелись абитуриенты. Никто не остановился поглядеть на белесый квадрат. Никто не замер на секунду, чтобы в отблесках солнца на нем увидеть строгие лица штурмовиков с беснующимся пламенем в глазах. Даже площадь, укутавшись в незамаранные одеяния нового имени, всеми силами старалась отогнать подальше от крохотной капли позабытой боли в будущем океане новой, спокойной, счастливой жизни. Может, так было правильно. Отпустить и идти дальше – хороший вариант. Если вечно фокусироваться на «вчера», «завтра» может не настать вовсе.
– Хочешь подойти? – тихо спросил Вольфганг, укладывая руку Вейганду меж лопаток.
Он качнул головой. Он слышал голос человека, никогда и ни за что не способного понять, что чувствует немец, глядя на места былой черной славы. Не вину, не горечь, но что-то среднее. Горький привкус на корне языка. У целой нации – один и тот же.
Вейганд опустил глаза. Он порою забывал, что Вольфганг – англичанин. Даже до зубовного скрежета идеальный говор его стирался подсознанием, и тогда он переставал думать еще и о том, что он, вообще-то, тоже вполовину не немец. Но та самая половина была ему чужда. Да, хомяк, родившийся в аквариуме, никогда не будет рыбой, но Вейганд искренне считал, что обязан Германии всем, а значит причислять себя к другой стране будет настоящим предательством. А еще… он бы не вынес грехи обоих предков. Кровавые колонисты или нацисты – выбор не из приятных. Смесь – уж тем более.