И даже… стыдился этого, что ли.
Хоть и знал, что здесь нет ни йоты его вины.
– Ладно.
Вейганд кивнул и отвернулся, осматривая фудкорт. Много кто сидел семьями или дружескими группками, увлеченно о чем-то болтая и смеясь. Это по обыкновению отозвалось притупленной завистью, быстро переходящей в раздражение. Вейганд поморщился и снова взглянул на заулыбавшегося Вольфганга.
– Отлично. Вообще, об этом договориться нужно было еще при знакомстве, но все так… несуразно быстро произошло. Я привык к другому, но, видно, тебе было просто некомфортно там находиться.
Он с какой-то неясной надеждой отыскал его взгляд и приглашающе выгнул бровь. Думал, что Вейганд тут же начнет плакаться в жилетку и рассказывать о всей своей жизни. Наивный.
– Ну… в общем, ладно. Проехали. – Вольфганг, наткнувшись на почти оскорбительное равнодушие, нервно утер рот салфеткой. – Я, как уже и говорил, приехал, чтобы познакомить тебя с семьей и… познакомиться самому, наверное. Сложно объяснить так, чтобы сразу перестал считать меня злодеем…
– Я не считаю тебя злодеем, – перебил Вейганд, вновь принимаясь мешать еду. – Это же не мультик с набором штампов. У тебя были свои причины про меня забыть. Наверное. Не знаю, какие могут быть причины, чтобы забыть о своем родном сыне, конечно, но ты наверняка их назовешь.
Звучало упреком. Вейганд нахмурился. Да, правда так. И, стоило это осознать, внутри снова поднялось негодование. Сначала на себя, а после – и на Вольфганга. Сказанные на автопилоте слова оказались чистейшей правдой. Какой бы человек вот так просто вычеркнул из жизни своего ребенка? Вейганд скорее умер бы, чем позволил себе забыть.
– Это не… – Вольфганг закашлялся, и взгляд его сделался предательски бегающим. – Я уже говорил – это не так. Я не забывал, но у меня были причины, по которым… Я не мог приехать раньше, Вейганд. Просто не мог.
– А письма писать религия запрещала? Ну или… звонить там. Открытку-другую на Рождество прислать. Я бы хоть знал, что ты есть вообще.
– Мне жаль, что я этого не делал. Я думал… Рея все рассказала.
– Нет. Хотя я и не спрашивал. – Вейганд покачал головой и бесцветно усмехнулся. – Я думал, что приемный. Ну, когда стыдился ее винить. Ладно, не важно. Не бери в голову.
– Может, все же расскажешь?
Вольфганг обеспокоенно нахмурился и положил на стол раскрытую ладонь, точно призывал к покаянию. Вейганд скривился и отпрянул. Исповедоваться он собирался разве что апостолу Петру.
– У меня к тебе то же предложение, – передернул он показательно холодным тоном. – Мне все еще интересно узнать, о чем думают люди, предавшее самое дорогое, что у них может быть. Или оно не самое дорогое? Дети, я имею в виду.
Он с призывом взглянул Вольфгангу в лицо, но сам же спасовал. Его вечная спутница – иголка под ребрами – воткнулась сильней, напоминая, что у всех за этим столом замараны руки. И все же того времени хватило, чтобы увидеть, как разом обострились черты отцовского лица и как заблестели от стыда и печали его глаза.
– Самое. Когда они появляются, все остальное уже неважно, – сказал Вольфганг салату, и в голосе прорезалась характерная хрипотца. – Даже ты сам уходишь на второй план. И все же не всегда обстоятельства за нас, понимаешь? Я повторю – и сделаю это еще столько раз, сколько вообще потребуется, – что не было ни единой секунды, когда я бы не ненавидел себя за то, что ты где-то там один. Ты даже представить себе не можешь, как мне все это время хотелось тебя забрать. Но это было бы ошибкой. Да, я бы забрал тебя, но куда бы мы пошли? Все, что у меня было, разрушилось бы в ту же секунду, что я пошел наперекор семье. Они отобрали тебя у меня. И когда-нибудь… – Его пальцы, сжимающие вилку, стали белыми, как стерильные стены больницы. – Больше всего, Вейганд, я хочу, чтобы они за это поплатились. Может, на том свете. Может, на этом. Но однажды им воздастся. И мне – тоже. Потому что, как ты и сказал, я предал самое дорогое. Я струсил. И погляди, к чему это привело.
Он посмотрел на него с новой надеждой, и Вейганд не смог не заметить, каким бледным стало его лицо и как подрагивают губы. Вольфганг искренне сожалел и делал это до того открыто, что вызывал неподдельное уважение. А еще Вейганд впервые видел, чтобы кто-то так переживал из-за него. А потому в этот раз, пусть стыдливо и топорно, как робот, он все же ненадолго вложил свою руку в его, чувствуя все шероховатости напряженной донельзя ладони.